Страница 31 из 149
Глава 11
Рук велит мне вернуться в комнату, одеться потеплее и ждать.
Минут через двадцать я лежу на кровати и смотрю в потолок, когда раздаётся стук. К своей одежде Рук добавил куртку, и от одного вида его в родной среде у меня всё внутри превращается в тёплую жидкую кашу.
— Привет, — говорю я. Он засовывает руки в задние карманы и чуть наклоняет голову. Мы только что пережили довольно личный момент в его комнате. Я хочу держать дистанцию и внезапно понимаю, насколько же паршиво злиться на человека, который настолько неотразим физически.
Но дело не только во внешности. В том, как уверенно он держится. В его спокойствии. И в том, что я почти уверена: ему действительно искренне жаль всего случившегося.
— Готова?
— Куда мы идём?
Он кивает куда-то вдаль, туда, чего ни один из нас сейчас не видит. — В лес.
— Серьёзно?
— Ага. Ты не против?
Мне завязывали глаза и почти ничего не рассказывали об этом месте, а теперь Рук хочет показать мне его часть. Кажется, это важный шаг к тому, чтобы вернуть утраченное между нами.
Я беру кожаную куртку, в которой сюда приехала. Видала она лучшие времена, но большую часть крови мне хотя бы удалось отстирать.
— Сюда. — Мы идём рядом по коридорам, мимо людей, которые кивают Руку и почти не обращают внимания на меня.
Теперь я понимаю причину их враждебности и не могу их винить. Можно сколько угодно повторять, что лично я ни в чём не виновата, но для жителей Тьера-Фрайс я олицетворяю врага. Всё просто.
Мы входим в огромный зал с бетонным полом. Стены и потолок оставлены голыми, из природного камня, и уходят высоко вверх. В воздухе стоит землистый, немного резкий, но не неприятный запах.
— Что это? Запах?
— Бензин, — отвечает Рук. — Некоторые машины ездят на нём.
С детства нам рассказывают о войнах, которые люди когда-то вели за ископаемое топливо для машин и транспорта. К худшим годам Эпохи Потепления значительная его часть уже была добыта, сожжена и растрачена. И именно оно во многом породило штормовые облака, которые теперь мучают наш мир. Странно думать, что вещество, выкачанное из земли, могло принести столько боли и смертей.
— Большинство машин работают на солнечной энергии или электричестве, — объясняет Рук. — Но иногда в крайнем случае нужен бензин. Добыть его сложно.
Несколько человек возятся с разными машинами. Вижу пикапы с широкими плоскими кузовами и более крупные грузовики с огромными секциями сзади — наверное, для перевозки товаров. Дальше стоят мотоциклы и ряд небольших четырёхколёсных машинок.
— Квадроциклы, — поясняет Рук, указывая на крайний. — Сегодня поедем на этом.
Он выдёргивает кабель из розетки, перекидывает ногу через сиденье и садится. — Запрыгивай.
Я медлю, понимая, что во время поездки придётся прижиматься к нему. Сама мысль мне нравится, и тут же за это себя ненавижу.
— Давай. Обещаю, будет весело.
Я тихо смеюсь и забираюсь следом, оседлав сиденье. Тёплое тело Рука оказывается между моих бёдер.
— Держись, — низко говорит он. Я обнимаю его, скользя ладонями по животу и ощущая под пальцами рельеф мышц. Он горячий, и биение сердца отдаётся мне в грудь. Рук поворачивает ключ, прокручивает ручку газа, и квадроцикл с рыком оживает. Мотор взвывает, нас бросает вперёд, мы вылетаем через широкую раздвижную дверь на расчищенную равнину.
Ветер рвёт волосы, пока мы несёмся по земле, влетаем в лес и мчимся по переплетению троп. Ветки и листья проносятся мимо, а в груди будто становится больше места. Я вдыхаю воздух, и он на вкус как солнечный свет. И пахнет совсем как Рук — немного дико, чуть остро, но тепло и обещающе. Через несколько минут он наконец останавливается.
Двигатель глохнет, и нас обволакивает тишина. Но полной тишины здесь нет. Если прислушаться, слышно, как ветер перебирает листья, как тихо щебечут птицы и стрекочут насекомые. Шумит вода. Лес дышит сотнями крошечных, почти незаметных звуков — тех самых, о которых я только читала или слышала через экран.
Рук оглядывается. — Ну как?
— Потрясающе. — Он широко улыбается.
— Идём. Покажу один из наших садов.
Мы слезаем с квадроцикла, и он ведёт меня по узкой тропинке между деревьями. Вскоре лес расступается, открывая огромную поляну, где тянутся сотни рядов растений.
— Это один из наших овощных участков. — Он широко обводит его рукой, и в голосе слышна гордость. — Летом отсюда поступает большая часть еды для Облачного Шпиля. — Он указывает вдаль, где виднеется ряд теплиц. — А они кормят нас, когда становится холоднее. Сейчас зимой уже не бывает таких морозов, как до Эпохи Потепления, но кое-какие культуры всё равно не выживают. Иногда ресурсов не хватает, но мы следим, чтобы никто не голодал.
Я смотрю на всё это с изумлением. В Нью-Манхэттене у меня почти не было причин бывать в теплицах. Я просто верила, что еда будет всегда. И только сейчас понимаю, насколько многое считала само собой разумеющимся.
В нескольких рядах работают люди: ухаживают за растениями в длинных фартуках с огромными карманами и широкополых шляпах. Кто-то замечает нас. Рук машет рукой, ему отвечают тем же и возвращаются к работе.
Он ведёт меня вдоль ряда высоких зелёных стеблей. — Кукуруза. — Кажется, я и сама это знала, но уверенно назвать не смогла бы. Потом идут салат и свёкла. Клубника, черника. Яблони и даже виноградные лозы. Рук показывает и называет всё подряд, избавляя меня от необходимости спрашивать.
Мы останавливаемся у грядки моркови, густо покрытой ажурной зеленью, слегка колышущейся на ветру. Рук наклоняется, выдёргивает корнеплод, стирает землю и протягивает мне. — Попробуй.
Я недоверчиво смотрю на морковь. — Прямо так?
Он смеётся. — Обещаю, ничего не случится.
Я никогда не ела ничего прямо из земли, но Рук выдёргивает ещё одну морковь и откусывает. Теперь мне становится неловко, и я повторяю за ним. Морковь хрустит на зубах и взрывается во рту сладостью. Я ела морковь сотни раз, но эта настолько насыщенная вкусом, что от неё почти сводит зубы.
— Почему она другая? Что вы с ней сделали?
Рук улыбается, и мы снова идём. — Ничего. Просто такой должна быть еда, выращенная под открытым небом.
Я не знаю, что на это ответить. Через несколько шагов он оглядывается. — Ты в порядке?
— Мне никогда не приходило в голову, что одна и та же еда может иметь другой вкус.
Он смотрит с сочувствием. — Невозможно знать то, чего ты не знаешь.