Страница 4 из 32
Глава 3
Гостиная остаётся за спиной. Голоса гостей — приглушённые, растерянные — доносятся как
сквозь толщу воды. Саша пытается спасти ситуацию — слышу его натужный смех и обрывок фразы
«шутка, друзья, просто семейный розыгрыш», но никто не смеётся в ответ.
Каблуки стучат по лестнице. Я иду в спальню. Не бегу, а просто механически переставляю
ноги. Как робот какой-то, потому что если остановлюсь хоть на секунду, точно упаду. Прямо
здесь, на ступеньках, которые мы с Сашей выбирали вместе в салоне итальянской мебели. Он
хотел мрамор, я — дерево. Победил мрамор. Как всегда.
Толкаю дверь спальни. Тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой. Мы заказывали её в Италии, и
Саша две недели ждал доставку, названивая курьерам по три раза в день. Я ещё смеялась тогда:
«Саш, это дверь, а не невеста». Он не смеялся. Для него вещи всегда были важнее шуток.
В спальне тихо. Пахнет нашим общим запахом — его древесным одеколоном и моими лёгкими
цветочными духами. Двадцать четыре года эти два аромата смешиваются на одной подушке, на
одном постельном белье, в одном воздухе. Я привыкла к этому запаху как к собственному
дыханию и уже не замечала его, а сейчас он бьёт в нос так, что хочется распахнуть окно и
высунуться по пояс.
Кровать идеально заправлена — я сама её утром застелила, разглаживая каждую складочку.
Жаль, жизнь нельзя разгладить простым движением руки. На тумбочке с его стороны часы и
зарядка от телефона. С моей — книга, которую я начала читать месяц назад, но так и не
дочитала. Закладка торчит на сто двенадцатой странице. Почему-то именно эта закладка вдруг
становится невыносимо важной. Сто двенадцать страниц. Я даже книгу не могу дочитать, потому
что каждый вечер засыпаю, не осилив и абзаца, — так устаю за день, обслуживая чужую жизнь.
Руки трясутся. Это первое, что я замечаю, когда пытаюсь отодвинуть дверь гардеробной.
Пальцы не слушаются, соскальзывают с ручки. Со второй попытки створка отъезжает.
Чемодан. Мне нужен чемодан. Бордовый, с которым мы летали на Мальдивы три года назад? Нет.
Он не подойдёт. Слишком большой и слишком болезненные воспоминания навевает. Последний
отпуск, когда Саша не взял с собой рабочий телефон. Мы тогда гуляли по пляжу, ели мороженое
из вафельных рожков, и он держал меня за руку. За руку! Как мальчишка!
А может, всё наладится? Может, мы просто устали друг от друга, и нам нужно просто друг от
друга немного отдохнуть?
Боже, что я несу? Как будто Лика куда-то исчезнет, а предательство выветрится из моей
головы.
Сжимаю зубы, прикрываю на миг глаза, делаю шумный вдох носом и снимаю с верхней полки
другой чемодан. Старый, меньше, синего цвета и потёртый на углах. Внутри до сих пор лежит
бирка от аэропорта — я забыла её снять.
Зачем-то читаю. «Пассажир Анна Сорокина». Вот и всё, что от меня осталось — бирка на
чемодане.
Открываю его и начинаю складывать вещи. Три комплекта белья. Джинсы. Два свитера. Футболки.
Косметичку. Руки двигаются механически, а глаза почему-то цепляются за всё подряд.
Его рубашка. Голубая, в тонкую полоску. Висит на спинке стула — я погладила её вчера
вечером для сегодняшнего приёма, но он решил надеть розовую. Гладила и думала: какой же он
будет красивый в ней. Мой Саша. Мой муж. Мой…
В носу щиплет. С силой тру глаза, забыв о макияже. Чёрт!
На полке в шкафу за стопкой моих свитеров стоит фотография в рамке. Я прячу её здесь от
пыли и чужих глаз. На фото нам с Сашей по двадцать с небольшим. Свадьба. Он в нелепом
пиджаке с широченными плечами, я — беременная дочкой, в платье, которое мама перешила из
своего. Мы смеёмся. Я не помню, над чем, но смеёмся так, что у обоих зажмурены глаза.
Беру рамку в руки. Стекло холодное. Эти двое на фотографии понятия не имеют, что их ждёт
через двадцать четыре года. Что девочка в мамином платье будет стоять в шикарной гардеробной
и собирать чемодан, а мальчик в нелепом пиджаке будет внизу, в гостиной, объяснять
депутатам, что его жена «просто пошутила».
Ставлю рамку обратно. Не беру. Это — прошлое. А у прошлого слишком тяжёлые рамки.
Мамина иконка. Вот её я беру. Маленькая, в серебряной рамке. Мама подарила мне на свадьбу и
сказала: «Аня, если будет совсем плохо — посмотри на неё и вспомни, что ты сильнее, чем
думаешь». Я тогда рассмеялась: «Мам, ну что может быть плохого? Я выхожу замуж за лучшего
мужчину на свете!»
Прижимаю иконку к груди. Мама, как ты была права. Мамы всегда правы. Даже когда мы изо всех
сил стараемся доказать обратное.
Дверь распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю и сердце пускается вскачь.
Саша.
Галстук сбит, ворот рубашки расстёгнут, лицо красное. Он тяжело дышит — не от бега, от
ярости. Захлопывает за собой дверь, и у меня мороз по спине пробегает. Двадцать четыре года
я знаю этого человека, но так он на меня ещё не смотрел. Как на врага.
— Ты. Совсем. Охренела, — чеканит муж, и каждое слово падает как кирпич.
Я молчу. Возвращаюсь к вещам, изо всех сил стараясь скрыть страх.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!
Поднимаю глаза. Смотрю. Он стоит в дверях гардеробной, широко расставив ноги. Поза, которую
он отрабатывал на переговорах: «я здесь главный, и вы сейчас это поймёте».
— Ты хоть представляешь, что ты натворила?! Там Севцов! Маликов! Громов! Люди, от которых
зависит мой проект! Наш проект, Аня! Наше будущее! И ты выходишь с микрофоном и несёшь
какой-то бред про любовниц?!
— Бред? — переспрашиваю тихо.
— Бред! Чушь! Закатила истерику на пустом месте! У тебя поехала крыша?
— То есть Лика — это пустое место?
Он осекается. На секунду в его глазах мелькает что-то — не раскаяние, нет. Расчёт. Я вижу,
как за этими карими глазами, в которые я когда-то влюбилась, бешено вращаются шестерёнки. Он
выбирает стратегию.
— Аня, — голос вдруг становится мягким, почти ласковым. Он делает шаг ко мне, протягивает
руку. — Аня, послушай. Ну да, я встречался с девушкой. Это… ерунда. Глупость. Она ничего не
значит. Ты же знаешь, какой у меня стресс. Мне нужна была разрядка. Это не имеет никакого
отношения к нам с тобой. К нашей семье. Я тебя люблю!
Ах, вот как. Значит, сначала — ярость. Потом — мольба. Классика.