Страница 27 из 32
Глава 14
Звонок раздаётся в десять вечера. Я сижу на полу своей новой квартиры в окружении коробок,
которые никак не разберу. Вроде и вещей у меня нет, но родители насобирали по мелочи, и
вышло несколько коробок. Третий день обещаю себе всё разложить по местам и третий день
прихожу с работы настолько вымотанная, что сил хватает только на чай и кушетку. Тополь за
окном шумит, настенные часы тикают, и я почти задремала, когда экран телефона вспыхивает.
Егор.
Сердце подпрыгивает. Егор не звонил мне с того дня, когда приходил к бабушке по Сашиному
поручению. Писал дважды, оба раза по делу: «Мам, где моя кожаная куртка» и «Мам, у меня
карта заблокировалась — это папа или банк?» Я отвечала коротко, не навязываясь. Ждала.
И вот — звонок. В десять вечера.
— Егор?
— Мам, — голос тихий, непривычно серьёзный. Без ленцы, без Сашиных интонаций. — Мам, мне
надо тебе кое-что рассказать. Можно я приеду?
— Конечно. Ты знаешь мой новый адрес?
— Скинь.
Скидываю. Жду. Хожу по квартире, переставляю коробки, мою чашку, снова мою. Руки нужно
чем-то занять, иначе начну додумывать. А додумывать страшно — потому что Егор никогда не
звонит просто так. И голос у него был такой… сломанный.
Через сорок минут звонит домофон. Открываю. Шаги на лестнице тяжёлые, быстрые. Открываю
дверь. На пороге Егор. И Милена. Вместе.
Я молча впускаю их. Милена оглядывает квартиру, и я жду привычной гримасы, снисходительного
«ну ты даёшь, мам». Но она молчит. Снимает пальто, аккуратно вешает на крючок. Разувается.
Егор тоже разувается — впервые без напоминания.
Что-то случилось.
— Чай? — спрашиваю, потому что я мать, а матери в любой ситуации сначала ставят чайник.
— Мам, сядь, — говорит Егор.
Веду их в комнату, сажусь в единственное кресло. Они садятся напротив, на пока собранный
диван, рядом, плечо к плечу. Мои дети. Мой сын и моя дочь, которые месяц назад стояли со
мной на разных полюсах, а сейчас сидят и смотрят, будто узнали, что я при смерти.
— Рассказывайте, — говорю.
Егор смотрит на Милену. Та кивает. Он делает вдох и начинает.
— Папа сегодня позвал меня в кабинет. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. Я думал, про
учёбу — он в последнее время психует, что я пары пропускаю. Но он начал не про учёбу.
Егор замолкает. Крутит телефон в руках — привычка с четырнадцати лет.
— Он сказал, что адвокат готовит новую стратегию для суда. Что они хотят доказать, что ты…
— он запинается, — что ты плохая мать. Что ты пьёшь. Что ты выносила из дома ценности. Что
ты водишь к себе мужчин. Раньше — домой, когда он на работе был, теперь — на съёмную
квартиру.
Тишина. Тополь за окном. Тиканье часов.
— Он попросил меня это подтвердить.
Я не двигаюсь. Не моргаю. Внутри — пустота. Не боль, не злость, а именно пустота. Как будто
кто-то выдернул вилку из розетки, и все системы разом отключились.
— Подтвердить, — повторяю я ровным голосом. — В суде.
— Да. Сказал, что мне нужно будет дать показания. Что ты… выпивала при нас. Что были
скандалы. Что ты забирала из дома его вещи.
— Ещё про мужчин, — тихо добавляет Милена.
Я смотрю на дочь. Она сидит, вцепившись в край пледа, и глаза у неё красные. Красные —
значит, плакала. Милена, которая не плакала, когда сломала каблук на любимых очень дорогих
туфлях. Милена, которая на приёме сказала «мама, хватит» и отвернулась.
— Он и тебя попросил? — спрашиваю.
— Не успел. Только попросил завтра домой заехать. Но Егор мне первым позвонил.
Смотрю на сына. Он не поднимает глаз.
— Я сказал ему нет, — говорит Егор глухо. — Сразу. Он начал орать. Говорил, что я
неблагодарный, что он меня содержит, что если я не помогу, то он заберёт машину и отключит
карту. Я встал и ушёл. Позвонил Милене с улицы.
— Мы решили, что ты должна знать, — говорит Милена. — Потому что он это сделает, мам. Он
найдёт кого-нибудь другого, если мы откажемся. Соседей, знакомых, я не знаю. Он может
сфабриковать что угодно. Ты же его знаешь.
Сашу — да, конечно. Но сейчас я смотрю на своих детей и вижу то, чего не видела все эти
недели, но мечтала увидеть. Егора, который потерял машину и карту, но отказался порочить
мать. Милену, которая приехала сюда, в мою однушку с коробками, и сидит рядом с братом,
плечо к плечу.
— Мам, — Милена вдруг наклоняется вперёд, и голос у неё дрожит. — Мам, я… На том приёме.
Когда я сказала «не позорь нас». Я…
— Не надо, — говорю я.
— Надо. Мне надо. Я была неправа. Я стояла там и думала только о себе — что обо мне
подумают, что скажут. А ты… ты просто не могла больше молчать. Я это сейчас понимаю. Прости
меня.
Последние два слова она произносит так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу.
И вот тут меня прорывает. Не плачу — я за этот месяц столько раз плакала, что слёзы
кончились. Но что-то внутри, какая-то стена, которую я строила кирпичик за кирпичиком,
трескается. И за ней оказывается не пустота, а тепло. Много тепла. Столько, что я не знаю,
куда его девать.
Я протягиваю руки. Обе. К обоим.
Дети вскакивают и бросаются ко мне, как маленькие. Милена утыкается мне в плечо первой.
Егор — через секунду, неуклюже, как медведь, который не помнит, как обниматься. Мы застываем
в этой неудобной позе, и мне плевать, что чайник так и не вскипел.
Мои дети. Мои.
Потом всё-таки чай и разговор. Долгий, сбивчивый, настоящий. Егор рассказывает, как
последний месяц жил с отцом: пустой дом, вечная доставка, Лика, которая звонит по десять раз
в день. «Пап реально сдал, мам. Он какой-то… потерянный. Злой и потерянный». Милена говорит
про свою квартиру, про то, как впервые в жизни пришлось читать инструкцию к стиральной
машинке.
Я смеюсь. Впервые за долгое время — по-настоящему смеюсь. И они смеются тоже, и на
несколько минут мы — семья. Не та, что была: глянцевая, дорогая, мёртвая. А настоящая.
Живая.
Но смех заканчивается, и реальность возвращается.
— Мам, что ты будешь делать? — спрашивает Егор. — Насчёт папы и суда.
Я молчу. Думаю. Чеки из облака — это одно. Но если Саша начнёт фабриковать свидетельства,
подкупать людей, лепить из меня алкоголичку и развратницу — Илья с его котятами может не
справиться. Нужно что-то большее.
Кто-то больший.