Страница 13 из 32
Глава 8
— У вашего мужа рейтинг узнаваемости вырос на триста процентов за ночь, — говорит Громов, и
его голос звучит почти задумчиво. — Правда, в негативном ключе. Но как говорил один классик:
неважно, что пишут, лишь бы фамилию правильно писали.
— Это не про моего мужа. Это про меня. Вы сделали из меня персонажа. «Истеричка или
героиня» — это ведь ваш заголовок?
— Не мой лично. Редактора.
— Какая разница? Вы — владелец. Вы отвечаете за каждое слово, которое выходит под логотипом
вашего холдинга. Или вы из тех боссов, которые «не в курсе», когда удобно не быть в курсе?
Пауза. Громов медленно выпрямляется в кресле. Полуусмешка наконец сползает с его лица. Он
смотрит на меня уже по-другому. Не как на истеричку. Не как на жертву. Как на человека,
который только что попал ему в нерв.
— Вы хотите, чтобы мы сняли материалы? — спрашивает он прямо.
— Я хочу, чтобы вы отозвали своих шакалов. Прекратили копать. Перестали звонить мне каждые
три минуты с предложением «эксклюзивного интервью». Мне звонил ваш Хохлов сегодня утром.
Предлагал деньги. За мою боль. Вы этим торгуете?
— Я торгую информацией, — отвечает Громов. — Это бизнес, Анна. Ничего личного.
— «Ничего личного». Любимая фраза людей, которые делают больно и не хотят за это отвечать.
Мой муж так же говорит. Точнее, уже почти бывший муж.
Громов молчит. Барабанит пальцами по столу. Я замечаю, что пальцы длинные, сухие, без
колец. Ногти коротко стрижены. Руки человека, который работает, а не позирует.
— Садитесь, — говорит он в третий раз.
Но теперь это звучит иначе. Не как приказ хозяина кабинета, а как приглашение к разговору.
Сажусь. Не потому, что он попросил, а потому что колени предательски дрожат и я боюсь, что
это станет заметно.
— Допустим, я отзову «шакалов», как вы выражаетесь, — продолжает Громов, откинувшись в
кресле. — Что это изменит? Информация уже в сети. Её подхватили десятки площадок. Я могу
снять свои материалы, но остальные продолжат копать. И ваш муж… простите, бывший муж…
наверняка уже работает со своими пиарщиками, чтобы развернуть историю в свою пользу. Через
сутки вы будете не «героиней», а «неуравновешенной женой, которая сорвалась на приёме».
Готовы к этому?
Я открываю рот — и закрываю. Потому что он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я так
сосредоточилась на своей злости к Громову, что не подумала на шаг вперёд. А Саша подумал.
Саша всегда думает на шаг вперёд. Точнее, я думала за него. Но он наверняка у меня научился.
Он далеко не дурак.
— Вижу, что не подумали об этом, — констатирует Громов, и в его голосе нет злорадства.
Только сухая констатация.
— Подумала, — вру я. — Просто не успела… развернуть стратегию.
Зачем я это сказала? «Развернуть стратегию»? Откуда это вообще вылетело? Я домохозяйка, у
которой единственная стратегия за последние двадцать четыре года — в какой
последовательности готовить блюда на ужин.
Но Громов вдруг подаётся вперёд. Опирается локтями на стол и смотрит на меня в упор.
— Стратегию? — переспрашивает он. — Любопытно. И какую стратегию вы планируете развернуть,
Анна?
Что-то в его взгляде — цепкое, испытующее — заставляет меня выпрямиться. Как будто он кинул
мне вызов и ждёт: приму его или сдуюсь?
И я вдруг слышу собственный голос — уверенный, жёсткий, чужой:
— Для начала я бы пересмотрела вашу стратегию. У «Первой линии» охват два миллиона уников в
сутки, а конверсия в подписку — меньше полутора процентов. Это мусорный трафик. Вы гонитесь
за хайпом, за жёлтыми заголовками, за скандалами вроде моего — и получаете всплеск, который
сдувается через три дня. Ваша аудитория приходит поглазеть и уходит. Не возвращается. Не
платит. Не лояльна. Вы торгуете одноразовой информацией, а можете торговать брендом.
Я замолкаю. В кабинете тишина. Слышно, как за стеклом гудит город.
Откуда я это знаю? Откуда у меня в голове эти цифры, эти слова? Два миллиона уников — это я
прочитала утром, пока листала статьи. Полтора процента конверсии — стандартный показатель
для жёлтых порталов, я помню это… откуда? Из статьи, которую читала полгода назад в очереди
к стоматологу? Из подкаста, который слушала, пока гладила Сашины рубашки?
Я не знаю. Но эти знания скопились внутри меня сами собой, как закатившееся в щель зерно,
которое лежало в земле и ждало, когда его наконец польют.
Громов смотрит на меня, и впервые за весь разговор на его лице нет ни усмешки, ни
снисхождения. Только голый острый профессиональный интерес. Так смотрят на чертёж, который
может оказаться либо чепухой, либо изобретением.
— Вы серьёзно только что с порога разнесли бизнес-модель одного из приносящего мне прибыль
изданий? — говорит он медленно.
— Я серьёзно только что сказала вам правду, которую ваши топ-менеджеры, видимо, боятся
произнести, — отвечаю я. И сама удивляюсь, откуда во мне столько наглости.
Громов откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди. Смотрит.
— У меня к вам предложение, Анна.
— Нет, — говорю автоматически. — Я не буду давать интервью. Ни за какие деньги.
— Никогда не говори никогда.
Пауза. Он берёт со стола распечатку с красным графиком, переворачивает чистой стороной
вверх, достаёт ручку и пишет цифру. Двигает лист ко мне.
Я смотрю на цифру.
— Это что?
— Это сумма, которую я готов заплатить за эксклюзивное интервью. Разовая выплата. Плюс мы
контролируем нарратив — никакой «истерички», только ваша версия, в вашей редакции. Полный
контроль текста.
Я снова смотрю на цифру. Пять нулей, до шестого не хватает ровно тысячи. За одно интервью.
За то, чтобы я села перед камерой и рассказала всей стране, как мой муж меня предал, а дети
выбрали деньги.
Это больше, чем Саша давал мне на месяц «хозяйственных расходов». Копейки, но это решило бы
проблему с жильём, с едой, с первыми месяцами новой жизни. Это — спасательный круг, который
мне кидает человек, утопивший мой корабль.
— Нет, — говорю в третий раз.
Громов поднимает бровь.
— Почему?
— Потому что через неделю обо мне забудут, а репутация «бабы, которая выносит сор из избы
на камеру» останется навсегда. Мне с ней жить. И моим детям.