Туман

Они пошли дальше, оставив этот вопрос без ответа. Поднявшись вверх по склону по одной из безымянных, крутых улочек, они вышли на улицу Пушкинскую. Здесь начинался жилой массив. Типовые пятиэтажные дома, которые русские называли «хрущёвками», стояли плотными рядами. Их обшарпанные фасады были увешаны спутниковыми тарелками и кондиционерами. На лоджиях, застеклённых и открытых, сушилось бельё, пёстрое знамя несломленного быта. Дворы заставлены машинами так плотно, что пройти можно было с трудом. Автомобили стояли на газонах, тротуарах и даже на детских площадках, ржавея под дождём.

— Смотри, — сказал Марк, кивая на один из дворов. — Качели, песочница… Интересно, где они сейчас, дети?

— Там же, где и все, — глухо ответил Джед.-Либо в очереди за едой, либо в поезде на запад, либо… либо уже нигде.

Воздух здесь был другим. Если в порту пахло морем и соляркой, то тут, сыростью, прелой листвой и чем-то кислым, идущим из подвалов. И ещё, едой. Из открытых окон доносились запахи жареного лука, варёной капусты, какой-то каши. Люди продолжали жить, готовить, существовать, игнорируя нависший над миром приговор.

Они часто встречали военных. Патрули по трое, в полной выкладке, неторопливо прохаживались среди толпы с напряжёнными взглядами. Такое присутствие не успокаивало, а наоборот, подчёркивало хрупкость местного порядка. Иногда они останавливали кого-то, грубо проверяли документы, а потом так же безразлично отпускали.

Марк чувствовал себя неуютно. Он, выросший в просторном пригороде, привыкший к личному пространству, задыхался в этой плотной, разноязыкой толпе.

— Такое чувство, что весь мир собрался в этом городе, — сказал он, уворачиваясь от женщины с двумя огромными баулами.

— Так и есть, — ответил Джед. — Это последний ковчег. И он уже трещит по швам.

Они вышли на широкую, шумную Светланскую улицу. Здесь движение было ещё более интенсивным. Старые советские «Жигули» и «Волги» соседствовали с современными японскими и корейскими внедорожниками. Между ними сновали мотоциклы и скутеры. Всё это гудело, чадило, создавая невыносимую какофонию. Старинные здания, построенные ещё в начале двадцатого века, с их лепниной и изящными балконами, смотрели на этот хаос с молчаливым укором. Стены были исписаны граффити на десятках языков, объявлениями о поиске пропавших родственников и отчаянными призывами.

У стены обшарпанного дома, под выцветшим граффити с изображением амурского тигра, сидела семья, мужчина, женщина и двое детей, мальчик и девочка лет семи-восьми. Судя по светлым волосам и европейским чертам лица, они были не из местных. Они не просили милостыню. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в пустоту. Их одежда была грязной, лица серыми от недоедания и пыли. Рядом с ними стоял единственный чемодан на колёсиках, обмотанный скотчем.

— Сколько они так просидят? — тихо спросил Марк, стараясь не смотреть на них в упор.

— Пока не умрут с голоду, или пока не заберут в какой-нибудь лагерь, или пока не найдут способ продать что-то, чтобы купить еды на сегодня, — буднично ответил Джед, даже не повернув головы. — Может, ждут кого-то. Родственника, который обещал встретить. Друга, который не пришёл. Надежда — самая паршивая вещь в таком мире. Заставляет цепляться за то, чего уже нет.

Чуть дальше, на углу, стоял седобородый старик в лохмотьях, когда-то бывших, видимо, сутаной священника. Он держал в руках самодельный крест из двух палок и что-то бормотал на смеси испанского и итальянского. Голос оказался скрипучим, но в нём слышались нотки фанатичного экстаза. Он говорил о каре небесной, об очищающем огне и о том, что это лишь начало. Толпа обтекала его, как река обтекает камень, не обращая на него никакого внимания. Каждый был погружён в собственное выживание.

— Проповедники, — хмыкнул Стоун, вспоминая недавно видевших сумасшедших. — Всегда появляются, когда пахнет жареным. Предлагают вечное блаженство в обмен на последнее, что у тебя есть. Удобный бизнес.

— Ты ни во что не веришь, да, Джед? — спросил Марк.

Старик на мгновение остановился и посмотрел на Марка тяжёлым, пронизывающим взглядом.

— Я верю в то, что вижу, парень. Я вижу, что люди — это просто животные в красивой упаковке. Сними упаковку, поставь на грань выживания, и они начнут жрать друг друга. Не в прямом смысле, хотя и до этого дойдёт, а в переносном. Они уже жрут. За банку консервов, за литр бензина, за место под крышей. А все эти разговоры про бога, человечность, взаимопомощь… это для сытых времён. Сейчас время голодное. Пошли.

Они двинулись дальше. Какофония звуков давила на уши. Плач ребёнка, переходящий в надрывный кашель. Ругань на арабском из-за места в очереди за водой. Монотонный гул портативного генератора, к которому тянулись десятки проводов-зарядок. И над всем этим, разноязыкий гомон тысяч голосов, сливающийся в один тревожный, низкий гул, похожий на гудение растревоженного улья.

Наконец, они вышли на одну из центральных площадей. У витрины большого магазина электроники собралась толпа. Люди молча смотрели на несколько десятков телевизоров, выставленных в витрине. Все они показывали один и тот же новостной канал. Шёл репортаж на русском, но внизу бежала строка с субтитрами на английском. Джед и Марк протиснулись поближе.

Народ у витрины был на удивление тихой. Эта тишина была тяжелее криков. Люди стояли плечом к плечу, корейцы, американцы, русские, индусы. Их лица выражали одно и то же: смесь ужаса и странного, почти гипнотического оцепенения. Они смотрели на экраны, как древние люди смотрели на огонь в пещере, с благоговением и страхом перед стихией, которую не в силах контролировать.

На экране показывали другие города России. Краснодар, Ростов-на-Дону. Кадры с воздуха демонстрировали бескрайние палаточные лагеря, раскинувшиеся на полях, где ещё недавно колосилась пшеница. Палатки стояли так плотно, что между ними едва можно было пройти. Диктор говорил о двадцати миллионах беженцев только на Кубани. «Гуманитарная катастрофа», — гласила надпись на английском. Затем показали Иркутск, Самару, Ставрополь. Картина была везде одинаковой: переполненные города, нехватка воды и продовольствия, вспышки холеры и тифа. Огромный рост преступности. В некоторых городах местные жители выходили на протесты, требуя от властей прекратить приём новых беженцев. Камера крупным планом выхватила лицо женщины, кричащей в объектив:

— У нас у самих и-за вас жрать нечего! Убирайтесь!.