Туман

Затем сюжет переключился на Беларусь. Минск, Брест, Гомель, те же кадры. Люди спали прямо на улицах, на тротуарах, в машинах, на лавках в парках. Где только можно было прилечь. Европейцы, американцы, азиаты, все смешались в одну серую, бурлящую массу. Репортаж показывал импровизированный госпиталь в здании бывшей школы в Гомеле. Коридоры были забиты ранеными и больными. Врач с кругами под глазами, похожий на зомби, говорил устало:

— У нас нет антибиотиков. У нас почти нет бинтов. Люди умирают от заражения крови после обычных царапин. Мы ничего не можем сделать.

Рядом с Марком стоял высокий темнокожий мужчина в дорогом, но уже изрядно потрёпанном костюме. Он смотрел на экран и беззвучно плакал. Слёзы текли по его щекам, но он их даже не вытирал.

А потом показали Москву. Столица была превращена в крепость. Улицы патрулировали броневики, на крышах зданий сидели снайперы. Шла жёсткая зачистка. Людей без московской прописки или специального разрешения, нелегалов, хватали и вывозили за пределы города, в фильтрационные лагеря. На экране мелькали кадры, как ОМОН в тяжёлой броне грубо запихивает людей в автозаки. Женщина кричала, цепляясь за руку солдата. Её оттаскивали от ребёнка. Постоянно выли сирены.

— Боже, это просто… — не мог подобрать слов Марк. — Они же просто выкидывают людей.

— Они пытаются спасти свой город, — безэмоционально ответил Джед. — Когда тонет корабль, капитан спасает не всех пассажиров, а тех, кого может. Иначе утонут все. Жестоко, но логично.

И сразу после этого, резкий, почти тошнотворный контраст, который ударил по глазам, как вспышка магния. Кадры с голодающими беженцами сменились глянцевой картинкой ночной Москвы. Камера медленно плыла вдоль вереницы чёрных, бронированных седанов и внедорожников, остановившихся у ярко освещённого входа, над которым неоновыми буквами горело одно слово: «SANCTUM». У входа, за бархатными канатами, стояла суровая охрана в идеально сшитых костюмах, с наушниками в ушах и выпуклостями под пиджаками, которые не оставляли сомнений в их полномочиях.

— А пока миллионы людей по всей стране борются за выживание, — бесстрастным голосом продолжал диктор на фоне пульсирующей музыки, — для столичной элиты жизнь, кажется, не остановилась ни на секунду. Сегодня состоялось грандиозное открытие нового, ультраэксклюзивного частного клуба «Sanctum», который уже называют самым безопасным и самым дорогим убежищем в городе.

Камера переместилась внутрь, и Джед с Марком увидели картину, достойную последних дней Римской империи. В огромном зале с высокими потолками, украшенном ледяными скульптурами и хрустальными люстрами, двигалась, пила и смеялась толпа людей, чьи лица, казалось, были вырезаны из другого, до апокалиптического мира. Женщины в вечерних платьях от кутюр, усыпанные бриллиантами, которые могли бы накормить небольшой город. Мужчины в смокингах и сшитых на заказ костюмах, с дорогими часами на запястьях. В центре зала бил фонтан из шампанского, которое официанты в белоснежных перчатках тут же разливали по бокалам.

Камера выхватывала отдельные лица. Вот заместитель министра по чрезвычайным ситуациям, Анатолий Воронин, громко смеётся, обнимая за плечи известного торговца оружием из ОАЭ. Вот постаревшая поп-дива Катрина Волкова, чьё лицо от пластических операций превратилось в неподвижную маску, делает селфи с молодым, циничным блогером Стасом «Гэтсби» Орловым, который прославился тем, что вёл прямые трансляции из задыхающихся городов, комментируя апокалипсис с саркастической усмешкой. В углу, у бара, скучающе потягивал виски голливудский актёр боевиков второго эшелона Джакс Райдер, который застрял в России во время съёмок и теперь, очевидно, нашёл себе новых покровителей.

Люди танцевали под оглушительный, тревожный бит тёмного техно, который глушил вой сирен снаружи. Они не просто танцевали, они двигались с лихорадочной, почти животной энергией, пытаясь перетанцевать страх, перекричать собственную совесть.

Это был не праздник. Это была истерика. Пир во время чумы, устроенный теми, кто был уверен, что чума их не коснётся. Они отгородились от умирающего мира бронированными дверями, толстыми стенами и толстыми пачками денег, продолжая свою вечную игру в статус и власть, пока за стенами их святилища миллионы людей продавали обручальные кольца за буханку хлеба.

— Одни жируют, другие дохнут, — язвительно процедил фермер. — Ничего не меняется, в какой бы стране ты ни оказался.

На каждом углу находились нищие. Или, вернее, люди, которых нынешние обстоятельства сделали нищими. Бывшие клерки, инженеры, продавцы сидели на грязном асфальте с протянутой рукой, прося милостыню на всех языках мира. Марк не выдержал и отдал пожилой женщине с лицом Мадонны, державшей на руках спящего ребёнка, все наличные доллары, что у него были. Женщина молча взяла деньги и кивнула. В её глазах не было благодарности, только бесконечная усталость.

Они пошли дальше. Марк ещё долго не мог отделаться от образа этой женщины. Он чувствовал себя одновременно идиотом и бессильным.

— Думаешь, это ей поможет? — неожиданно спросил Джед, не поворачивая головы.

— Что? — не понял Олсен.

— Деньги, — уточнил старик. — Ты отдал ей последние наличные. Думаешь, это что-то изменит?

— Не знаю, — честно признался мужчина. — Наверное, нет. Но я… я не мог просто пройти мимо. Она с ребёнком.

— Сегодня ты дал ей денег на еду. Через десять минут у неё их отберут. Или она потратит их, а послезавтра снова будет голодать. Ты не накормишь их всех, парень.

— Я знаю! — почти выкрикнул Марк, и тут же понизил голос, оглянувшись. — Я всё понимаю, Джед. Умом понимаю. Но сердцем… я смотрю на них и вижу Сару, Эмму, Лео. Посмотри вокруг. Этот мужчина…

Он кивнул на человека, сидевшего у стены, привалившись к облупленной штукатурке.

— У него дорогой костюм, вернее, был дорогим. Brioni, я разбираюсь. А теперь он сидит на картонке и смотрит в одну точку. Как это вообще возможно?

Мимо них, шаркая ногами, прошла пара американцев.

— …продал часы за две банки тушёнки, — донёсся до них обрывок фразы. — Две банки! Это были часы моего отца…

— Костюм — это просто тряпка, — философски заметил старик. — Когда ты голоден, ты готов обменять его на тарелку супа. Внешняя оболочка слетает первой. Потом слетает всё остальное: гордость, мораль, человечность. Остаётся только одно, желание прожить ещё один день.

— Здесь вообще есть какие-то правила? Полиция? Я вижу только военных, но они просто стоят, как статуи, и смотрят сквозь людей.