Туман

Ему вспомнился Джед. Испуганные глаза друга, когда тот рассказывал о полосе тумана. Тогда Арт ему не поверил, списал все на старческие причуды. А теперь… теперь эта «причуда» сожрала целый научный комплекс вместе с учеными, военными и агентами спецслужб. И она продолжала расти, неумолимо приближаясь. Арт ощутил себя крошечной букашкой перед лицом чего-то непостижимого и всемогущего. Вся их цивилизация, все их технологии, вся их гордыня, все это было ничем перед этой молчаливой, холодной стеной.

Шериф почувствовал острую, жгучую боль внутри, словно кто-то вонзил в его сердце раскалённый нож. Он схватился за грудь.

— Чёрт возьми… — прошептал он.

Грузной, шатающейся походкой мужчина подошёл к своему патрульному автомобилю, тяжело прислонившись спиной к горячему металлу. Мимо него, поднимая тучи пыли, проносились военные грузовики, пытаясь эвакуировать тех немногих, кто уцелел — персонал, находившийся на значительном удалении от аномалии. Вонь выхлопных газов смешивалась с пылью.

«Вот тебе и курение по четыре пачки в день, старый дурак», — с мрачной иронией подумалось ему.

Он снова помассировал место, где находилось сердце. Боль стала невыносимой, отдавая в левую руку и под лопатку. Пот крупными каплями катился по лицу.

«Больно. Как же, чёрт возьми, больно».

К нему подбежал его помощник, Кевин О’Мэлли. Молодое лицо было искажено ужасом и тревогой.

Парень был бледным. Глаза расширены от ужаса, который он только что пережил, наблюдая за гибелью лагеря, и от нового страха за своего шефа.

— Арт, держитесь! Медика! Срочно сюда медика!

О’Мэлли пытался удержать обмякшее тело шерифа, оглядываясь в поисках помощи. Но вокруг царил хаос. Военные эвакуировались, гражданские разбегались. Казалось, всем было не до старого шерифа.

Арт попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Боль в груди стала нестерпимой, словно кто-то сжимал сердце крепкой рукой. Он видел испуганное лицо помощника, как в тумане, слышал его крики, как будто издалека.

«Прости, парень, — подумал он. — Кажется, я тебя подвел. Оставляю этот бардак на тебя».

Это стало последней ясной мыслью шерифа Арта Галлоуэя, который погрузился во мрак., сидя на пыльной дороге среди криков сотен людей

***

На следующий день, задолго до того, как первые лучи солнца коснулись равнин Среднего Запада, на авиабазе Уайтмен, штат Миссури, царило напряженное оживление. Подготовка к операции «Последний довод» шла в режиме строжайшей секретности. С взлетно-посадочной полосы, освещенной лишь тусклыми огнями рулежных дорожек, с оглушительным, разрывающим предрассветную тишину рёвом, взмыл в небо самолёт.

Это был B-2 «Спирит», стратегический стелс-бомбардировщик, чьи футуристические, угольно-чёрные очертания делали его похожим на гигантского хищного ската, бесшумно скользящего в океане ночи. На его борту находился один-единственный, но имеющий решающее значение боеприпас, тактический ядерный заряд B61-12 с изменяемой мощностью, установленной на минимально возможное, но всё ещё чудовищное по силе значение. «Хирургический инструмент» последней надежды, когда все конвенциональные методы исчерпали себя.

В просторной, но аскетичной кабине, залитой мягким светом многочисленных дисплеев, находились двое. Майор Джейкоб «Гадюка» Дженсен, командир экипажа, пилот с тысячами часов налёта, ветеран нескольких «горячих точек». Рядом с ним, в кресле оператора систем вооружения и второго пилота, капитан Ева «Эхо» Росс, молодая, но уже зарекомендовавшая себя как исключительно хладнокровный и точный специалист. Её пальцы уверенно порхали над сенсорными панелями, проверяя последние параметры.

— «Нордстар-Контроль», это «Гадюка-один», — произнёс Дженсен в ларингофон.

Голос пилота был спокоен и лишён каких-либо эмоций, результат долгих тренировок и железной дисциплины.

— Взлёт произвёл по расписанию. Набираю предписанный эшелон. Все бортовые системы функционируют в штатном режиме. Запрашиваю подтверждение вектора на цель.

— Вас понял, «Гадюка-один», — раздался в наушниках такой же невозмутимый голос офицера боевого управления из подземного бункера командования. — Подтверждаю вектор ноль-девять-пять. Продолжайте набор до эшелона «ангелы сорок» (12 километров). После выхода на эшелон переходите на закрытый канал «Зенит-Приоритет». Особых указаний на данном этапе нет. Погода по маршруту ясно, видимость неограниченная.

— Принято, «Нордстар-Контроль». «Гадюка-один» продолжает выполнение задачи. Конец связи.

Бомбардировщик, несмотря на свои размеры и массу, легко и грациозно уходил в стратосферу, оставляя под собой спящую землю, ещё не знающую о масштабах разворачивающейся драмы в далёкой Монтане. Пилоты были полностью осведомлены о ситуации: зона вокруг аномалии была объявлена запретной для полётов, население эвакуировано в радиусе многих десятков миль. Их задача была сформулирована предельно чётко: нанести высокоточный удар тактическим боеприпасом по предполагаемому основанию или источнику энергии «Завесы», в отчаянной надежде дестабилизировать или разрушить его структуру. План был рискованным, последствия применения ядерного оружия, даже малой мощности, были просчитаны, но альтернативы, по мнению высшего командования, уже не оставалось.

Время полёта прошло в напряжённой тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом систем жизнеобеспечения и редкими, сугубо деловыми переговорами между пилотами и с центром управления. Они сверяли навигационные данные, контролировали работу двигателей и всех систем самолета, который в этот момент был, возможно, самой сложной и дорогой машиной, когда-либо созданной человеком.

Наконец, они вышли на расчётную высоту и приблизились к границе штата Монтана. Внизу, под ними, простиралась земля, испещрённая реками и горными хребтами. А впереди, даже с высоты более двенадцати километров, уже отчётливо виднелся он. Гигантский, столб клубящегося молочно-белого тумана, вершина которого, казалось, терялась где-то на уровне пятидесяти-ста метрах, просто растворяясь. А сама середина, сердцевина, тянулась толстым стволом гораздо выше, километров на пять или шесть. Он выглядел как чудовищный шрам на теле планеты, инородное образование, бросающее вызов всем законам природы. От него веяло первобытным ужасом, даже через многослойное бронированное стекло кабины.

«скорее даже, не столб, а исполинское пятно», — подумалось пилоту.