Страница 7 из 64
Алексей заметил, как вспыхнули Юлины глаза, когда он произнес слово «вместе». В уме и проницательности ей не откажешь, она сразу ухватила то, что считала для себя наиважнейшим: он беспокоится за нее, стало быть, она ему небезразлична.
Однако предложенный план ей категорически не понравился.
— А если Сухарев подаст заявление? Тебя объявят в розыск, рано или поздно вычислят.. Не будем же мы всю жизнь по лесам прятаться!
Лесная жизнь не для нее, это точно. Она и дня не проживет без удобств, без ванной, без своих помад, теней, тональных кремов..
Касаткин осознавал все недостатки придуманной им стратегии, но ничего лучше в голову не приходило.
— У меня нет двух тысяч! — сказал он напрямик и плеснул себе еще зеленой анисовки. — И взять их негде!
— У меня есть, — молвила Юля обыденным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. — Месяц назад издали последнюю папину книгу, исследование устных старославянских преданий. Гонорар — полторы тысячи. Я получила как наследница.. Есть еще кое-какие сбережения. Наберем.
Для Алексея не было открытием, что писательский труд в СССР оплачивается щедро. Правда, чтобы попасть в обойму издательства, требовалось пройти семь кругов ада. Знавал он одного рифмоплета, который сочинял стихи для детей. В целом недурно, но до уровня Союза писателей недотягивал, поэтому в заветной корочке, удостоверявшей, что он профессиональный литератор, ему отказали. Рифмоплет обладал завидным упрямством, записался в литературное объединение, собрал ворох рекомендаций маститых авторов, выполнил драконовские требования редакторов и добился разрешения напечатать тридцатистраничную брошюрку под названием «Черепашки и букашки». Ее выпустили тиражом в двести тысяч экземпляров (довольно средним, по тогдашним меркам) и выплатили сочинителю семьсот пятьдесят рублей, которые он за месяц прокутил в ресторанах.
Юлин отец в писательском цехе не состоял, но, будучи признанным научным авторитетом, тоже имел возможность печатать свои труды и учебные пособия для студентов. Поэтому известие о полуторатысячном вознаграждении за исследование никому не нужных преданий не стало для Алексея чем-то из ряда вон выходящим. Смущало, а правильнее сказать, возмущало, другое. Отдавать вымогателям целое состояние? За что?
— По-твоему, лучше в тюрьме сидеть? — Юля отняла у него бутылку. — Подумай!
— А что тут думать? — проговорил он и обмяк на стуле. Наступила обратная реакция после пережитого стресса. — Деньги не мои, не мне и решать.
— Тогда решу я. Если они снова на тебя выйдут, попроси подождать до завтра. Мне нужно сходить в сберкассу, а так много за раз не выдадут.
..Они позвонили Касаткину через день. Он услыхал в трубке кряканье квадратномордого:
— Парк «Сосновка» знаешь? Подгребай туда завтра в одиннадцать утра. Бабки положи в сумку.
Инструкция была предельно лаконичной — Касаткину даже ответить не дали. И не спросили, сумел ли он собрать нужную сумму.
Алексей тут же позвонил Юле, передал требования шантажистов. Она держалась мужественно — он и не знал, что в ней столько решимости. Попытался отговорить от задуманного, но получил отказ:
— Деньги я уже сняла. Завтра в половине одиннадцатого заезжай за мной. Возьмем такси и поедем в «Сосновку».
Настал черед и ему проявить твердость.
— Я поеду один. Ты ни при чем, не надо, чтобы они лишний раз тебя видели.
— Я беспокоюсь за тебя!
— Спасибо.. Я справлюсь. До завтра!
Он нажал на рычаги аппарата, но продолжал сидеть с трубкой в руке. В черепной коробке, как пчелы в улье, роились безотрадные мысли.
Сегодня он убедился, что Юля его по-прежнему любит. Она без колебаний согласилась расстаться с отцовским капиталом, который позволил бы ей жить безбедно как минимум год (это с ее завышенными запросами, а если скромно, то и все два). Согласилась, хотя он ни о чем ее не просил. Неужели он настолько бессовестный, что заберет у нее богатство и передаст подонкам только потому, что им удалось его напугать?
Лучше лес валить, чем всю оставшуюся жизнь упрекать себя в малодушии. И не факт еще, что Сухарев и компания сдержат слово. С них станется и деньги загрести, и донос накатать..
Была не была. Алексей вынул из-под аппарата бумажку с записанным на ней номером, покрутил диск и с заминкой выговорил:
— Здравствуйте.. Будьте добры, Колокольникова. Скажите, что Касаткин звонит..
Утро выдалось на диво солнечным. Весна в Ленинграде вступала в свои права: щебетали птицы, дул теплый, приятный ветерок. Совсем не к месту были размышления о сырых тюремных камерах и сибирской стуже. И все же именно они одолевали Касаткина, когда он с кожаной сумкой на плече ехал на северную окраину Ленинграда.
Парк, именуемый «Сосновкой», располагался на месте бывшего леса, где в девятнадцатом веке, согласно проверенным источникам, любили прогуливаться Тургенев и Белинский, а безрассудные корнеты и поручики выясняли отношения на дуэлях. Еще лет тридцать назад место это было достаточно диким, необжитым и использовалось как стрельбище военно-охотничьего общества. Лишь в шестидесятых годах за него взялись всерьез и начали перепланировку запущенной сосновой чащи в городской лесопарк. Работы еще не были полностью завершены, и отдельные уголки парка все так же поражали своей первобытной дикостью.
В одном из них Алексей и повстречал вчерашних битюгов. Без лишних рассусоливаний квадратномордый протянул ручищу к сумке.
— Принес? Давай!
В сумке, которую Алексей получил из рук Юли, сладко похрустывало. Он снял ее с плеча, бросил под ноги. Если надо — поднимайте.
Квадратномордый нагнулся, ухватил жесткий ремень, потянул сумку к себе. И в этот миг из-за сгрудившихся вокруг сосен вышли пять человек в милицейских шинелях и еще один в гражданском. В руках они держали пистолеты.
— Стоять! — грозно скомандовал тот, что в гражданском, и не осталось никаких сомнений, что он здесь самый главный. — Все задержаны.
— Менты! — запоздало взвизгнул кто-то из битюгов, и они кинулись врассыпную, но были моментально переловлены и закованы в наручники.
Человек в гражданском подошел к Касаткину.
— Ну что, Алексей Юрьевич, как вам наша работа? И преступников поймали, и вас спасли, и денежки унести не дали. А еще говорят, что советская милиция никуда не годится..