Страница 18 из 64
Леша думал, под каким благовидным предлогом проще будет отлучиться, и в конце концов придумал. Соврал ей, что товарищи по «Авроре» пригласили на любительский турнир в Латвию. Пусть он теперь не состоит в команде, но принимать участие в неофициальных соревнованиях никто не запрещает. Прокатится, развеется, разомнется — что плохого? После увольнения он совсем забросил походы в спортзал, а физическую форму терять не хочется. Опять же, побыть в компании друзей, с которыми больше трех месяцев не общался, тоже приятно.
Он выкладывал свои аргументы настолько подробно, что даже перестарался. Юля, слушая его длинную речь, сощурила глаза, чтобы скрыть отобразившееся в них недоверие.
— А экзамены? Тебе же скоро сдавать.
— К экзаменам я готов, только немецкий подтянуть. Возьму с собой учебник, в свободное время позанимаюсь.
То была правда пополам с вымыслом. Леша на самом деле собирался взять с собой книги, чтобы не отрываться от подготовки к поступлению. Рассчитывал вернуться к августу, так что планам относительно вуза это маленькое путешествие не должно было помешать. Даже касательно пункта назначения не солгал. Рига и Рига. Привезет оттуда Юле какие-нибудь сувениры, она будет рада.
Ах, да! Почему именно Рига, если летчик Ягелев пропал где-то под Калининградом? Все просто: заметка в «Советской Латвии» — единственная на сегодня нить, за которую можно и нужно ухватиться. Не придешь же в Калининградское отделение милиции или, того пуще, в Комитет госбезопасности и не попросишь предоставить материалы по делу пропавшего пилота. Если замешаны спецслужбы, то расследование проходит под грифом строжайшей секретности. А из журналиста Неймана можно попытаться вытянуть нужные сведения. Надо найти его и разговорить. Вот для этого могут пригодиться лишние пятьдесят рублей из последней зарплаты Касаткина.
Алексей внушал и себе, и Анке, что Нейман знает, при каких обстоятельствах потерялся маленький «Ан–14», именуемый в летчицком обиходе «пчелкой». А когда он даст им подсказку, они немедленно метнутся из Риги в Калининград. Чуть меньше четырехсот километров по трассе и примерно столько же по железке. Хочешь, в поезде ночь скоротай, хочешь, на автобусе. Часов семь — и ты уже на месте. Обойдется это еще рублей в пятнадцать на двоих — не разорительно.
..Погожим июльским днем он собрал в небольшой чемоданчик нехитрый дорожный набор и попрощался с Юлей. Это было ближе к вечеру, она уже пришла из архива, вела себя рассеянно, думала о чем-то своем. Сунула ему в руку сверток с беляшами, купленными по дороге домой.
— Возьми, в вагоне съешь. Тебя проводить?
— Сам доберусь, — ответил он с излишней поспешностью. — А на вокзале пацаны будут ждать. Командой едем.
Проговорил все это и сам на себя озлился. Кто тебя за язык тянет? Вранье и так занятие гадкое, а когда дополняешь его для достоверности новыми деталями, то становится еще гаже. Сам себя ненавидишь.
Он приумолк, обулся в прихожей, натянул на голову кепку. Юля стояла в дверях гостиной, тоже молчала. Странное какое-то у них прощание..
— Я тебе позвоню, как доберусь, — сказал он.
— Позвони, — проронила она отчужденно. — Я буду ждать.
Алексей потянулся к ней, они соприкоснулись щеками, обменялись холодными скользящими поцелуями. Он взял нетяжелый чемодан и вышел из квартиры.
С Анкой встретились на перроне Витебского вокзала. Было жарко и душно, поэтому в зал ожидания не пошли, стояли на улице. Анка достала из кармана пачку сигарет, покрутила в руке, смяла и сунула обратно. Касаткин помнил, что она курила, как и многие ее музыкальные собратья, но потом решила бросить.
— Уже полгода не курю, — подтвердила она. — А сигареты ношу для успокоения.
Она волновалась. Поездка в неизвестность могла иметь как радостный исход, так и трагический. Касаткин понимал это, и, хотя летчик Ягелев был для него личностью абстрактной, они и не виделись ни разу, но волнение Анки передалось и ему.
Поскорее бы сесть в поезд! Когда стоишь на месте, эмоции обуревают сильнее, а стук колес и покачивание состава действуют расслабляюще.
Громкоголосая вокзальная дикторша известила, что рижский тридцать седьмой отправляется через двадцать пять минут. Его уже подали к платформе, к тамбурам выстроились очереди.
Касаткин посмотрел на висевшее над городом серенькое марево. Ленинградские белые ночи, воспетые писателями, никогда не ассоциировались у него с романтикой — скорее с тоской и подавленностью.
— Пойдем или постоим еще немного?
Анка, помедлив, шевельнула сухими губами:
— Постоим. Еще рано..
Касаткин отошел к киоску, хотел купить газету, но было уже закрыто. Снова дошагал до застывшей возле чемоданов Анки, и вдруг его словно громом поразило.
Из здания вокзала вышла Юля. Она поглядела на него, на Анку, и ее рот вытянулся в ровную тонкую линию. Затем концы его слегка искривились, обозначив едва заметную усмешку. Выражение глаз Алексей в сумерках не рассмотрел, но легко представил себе, сколько в них испепеляющей ярости, по сравнению с которой та, багровая джеклондоновская, — детские игрушки.
Под ее взглядом Касаткин замер, как загипнотизированный. В голове пронеслись ужасные картины того, что случится в следующий миг. Юля закатит сцену, обрушится на него с оскорблениями. Это было прямолинейно, театрально, но вполне в ее стиле. Могла, впрочем, поступить иначе: поиздеваться не над ним, а над Анкой. Это бы задело его еще больнее.
Однако Юля не произнесла ни слова, стояла как вкопанная. Ее с обеих сторон обходили потоки пассажиров, спешащих к поезду, а она будто выпала из реальности — не реагировала на них, не двигалась ни вперед, ни назад.
Анка в этот момент отвлеклась на что-то, находящееся в конце платформы, но неподвижность Алексея заставила ее повернуться. Он очень не хотел, чтобы она увидела Юлю, мысленно просил последнюю: «Уйди!» Но она уже попала в поле зрения Анки. Касаткин невольно двинулся с места и встал между ними, как будто они намеревались сцепиться.
Юля, очевидно, расценила его движение по-своему: он защищает Анку от нее, а не наоборот. Она усмехнулась, теперь уже явно и открыто, и, очнувшись от оцепенения, волчком крутнулась на высоких каблуках. Перед ним мелькнула ее стройная спина в облегающем платье. Секунда — и вокзальная толчея поглотила ее.
Что-то подхлестнуло Алексея, он едва не бросился следом — догнать, остановить, втолковать, что она все не так поняла.