Страница 57 из 82
При этом люди возненавидели аборигенов ещё больше, но на меня это отныне не распространялось. Я спас Нигму на их же глазах — этого было достаточно, чтобы меня снова стали считать своим среди своих.
Но самое заметное изменение произошло по отношению к Саваж.
Все в крепости — все до единого — слышали мои панические призывы, когда Саваж загружалась в Афродиту без проводящего костюма.
«Не надо, Саваж! Ты погибнешь! Ты рискуешь жизнью!» — орал я во всю глотку. Этот отчаянный крик Нигма пропустила через аварийные динамики и усилила так, что по крепости ещё долго гуляло эхо моего голоса.
Все уже знали, насколько Саваж рискнула, чтобы доставить меня к Прометею, что в итоге и привело к спасению крепости.
Только самой Саваж здесь не было, и не проходило минуты, чтобы я не думал об этом: как она там, в лагере Королевы, что с ней происходит, всё ли с ней в порядке.
Она сказала, что свяжется со мной, но другим способом. Каким именно, я не знал, поэтому ждал хоть какого-то знака, порой долго не засыпал, стоя у окна больничной палаты и боясь пропустить что-то важное — а что, даже сам не понимал.
Пару раз, чтобы разгрузить мысли, я доставал из Области Хранения свой альбом с чёрными страницами и пером гелиса, пролистывал, вспоминая, как сидел на Дереве Брамса в Симоне и накидывал портретные наброски. Лица родных и близких мне людей: матери, отца, дядьки, сестры, Анжелики.
Все они остались где-то там, кто-то живой, кто-то мёртвый. Я же так увяз в борьбе за выживание, утоп по самую макушку, что все их образы померкли в памяти, затерялись среди проблем, сражений и бесконечных белых дней нового мира.
А теперь, снова увидев их лица в альбоме, я вдруг осознал, насколько отошёл от собственной цели, которую ставил себе изначально, когда только собирался в Эльдору.
Мне сразу вспомнился мой последний разговор с сестрой Юстиной.
Разговор неприятный, но честный.
— Значит, ты больше не вернёшься? — спросила она меня.
А я ответил:
— Вернусь. Вернусь и заберу вас отсюда.
Тогда я искренне в это верил. И сделал всё, чтобы стать пилотом. Вот только на Землю так и не смог попасть — я сам уничтожил портал, а с его уничтожением отрезал для себя ту часть моей жизни, где была моя семья и где сестрёнка ждала моего возвращения.
— Прости меня, Юся, — прошептал я, глядя в её лицо, нарисованное на чёрных страницах штрихами Высокого Эхо.
На миг показалось, что она посмотрела на меня в ответ, осуждающе и разочарованно. Я не вернулся, не сдержал обещание. Мне осталась лишь старая фотография родителей, которую сестра передала вместе с Данте.
Я перевернул альбомную страницу.
Там был последний мой рисунок, который так и остался незавершенным. Портрет Саваж. Не знаю почему, но мне не хотелось что-то к нему добавлять — он нравился мне таким, каким был создан на тот момент.
Взяв перо гелиса и открыв новую страницу, я начал набрасывать другой рисунок. Не просто портрет, а полноценную сцену. Она не выходила у меня из головы, как саднящая заноза, засев в памяти, наверное, навсегда.
Плечо титана, а не нём — девушка.
Девушка в одном лишь нижнем белье и красном галстуке от костюма.
Рисуя её, я будто ещё раз проживал тот момент, и не просто видел эту картину на расстоянии, а прикасался к Саваж, проводил пальцами по изгибам её тела, ощущал тепло её кожи.
Этот рисунок мне тоже так и не довелось завершить.
В палату вошёл учитель Зевс и, как всегда, без стука. Захлопнув альбом, я отправил его обратно в Область Хранения вместе с пером.
— Что рисуешь? — спросил учитель.
— Вы снова принесли свитки? — спросил я, почти одновременно с ним.
— Да, — кивнул он. — Ознакомься. У нас пара часов.
Вот уже три дня ко мне в палату пускали только учителя Зевса.
И всё это время мы обсуждали с ним предстоящий бой и возможную эволюцию Прометея. Оказывается, что по этому поводу уже дважды собирали высший экспертный совет. Сильнейшие учёные и координаторы Нигмы обсуждали ритуал Королевы и его возможные последствия.
А ещё через Зевса комиссар Патель передавала мне ценные свитки с информацией о циклопе, прародителе Прометея. Их я читал, лёжа на больничной кушетке, в перерывах между походами в капсулу регенерации, приёмами лекарств, перевязок и осмотров у врачей.
Информация из свитков сохранялась в моей Области Памяти, поэтому читал я внимательно, не отвлекаясь.
На четвёртый день ко мне наконец пустили других посетителей, кроме Зевса, и жизнь сразу заиграла новыми красками.
Я даже не удивился, что в мою палату тут же ввалилась троица парней: Данте, Орфео и Эббе. Они притащили мне корзину с фруктами, явно дорогую и купленную на продовольственном рынке, который Данте поэтично называл «Радостью Желудка».
Я только открыл рот, чтобы поблагодарить, как Орфео объявил:
— Не волнуйся, старик, ты нам ничего не должен! Мы не потратили ни единого слитка силы, чтобы это купить. Продавцы специально для тебя корзину собрали. В знак благодарности. Если бы ты не вывел циклопа из крепости, то он развалил бы ещё и продуктовый рынок.
Эббе закивал с довольным видом.
— Примечательно, что они обещали снабжать нас продуктами безвозмездно.
— На халяву это называется, Эб! На ха-ля-ву! — усмехнулся Орфео и добавил, с улыбкой посмотрев на меня: — Долой тушеные орехи бобо, Стас! Вот выйдешь отсюда и познаешь всю прелесть бытия! Фермер Циу притащил нам ту корзину с вяленым мясом и ветчиной… ну ту, которую присмотрел Данте, помнишь? Тоже на халяву.
— Безвозмездно, — поправил его Эббе.
Я отлично помнил ту корзину с мясом, но, глянув на Данте, промолчал.
Он один выглядел мрачным и за всё время не сказал ни слова, но когда наконец заговорил, то сразу стало ясно, в чём дело.
— Прости, что не помог тебе с циклопом, вообще ни с чем не помог, — выдавил Данте, тяжело опустившись на стул около моей больничной койки. — На время эвакуации Нигма закрыла бункер, а я остался внутри. Тот переход в ангар тоже был заблокирован. Всё было заблокировано, даже лифт. Меня заперли там одного, как в сраной консервной банке.
— Он четвёртый день парится по этому поводу, — заметил Орфео. — Ходит сам не свой.