Изгой

Юрий опустился на колени перед усопшей и стал читать все молитвы, которые успел выучить. Теперь слова шли из глубины души, от чистого сердца – и впервые наступило успокоение. Галицкий поднялся с земли, ещё раз поцеловал девушку и, положив ладонь, закрыл пальцами холодеющие веки. Поднялся, сжимая в руке стилет.

– Спасибо тебе, сестра… Не дала мне взять грех на душу, убив тебя, пусть избавляя от мучений.

Он положил тело в расщелину и стал закрывать её камнями. Трудился как заведённый, не останавливаясь ни на секунду. Потом долго стоял у погребения и тихо молился.

– Не знаю, смогу ли убить ножом – ни разу такое не делал. Стрелять – стрелял, но то была война – не видел, в кого попал, кто пулю получил. А наркоторговцев расстрелял, и нет во мне сожаления, ещё бы раз так сделал. Будь автомат – перестрелял бы всех и не вздохнул. А тут придётся клинком по живому резать…

Юрий усмехнулся, но на губах проявилась не улыбка, а волчий оскал. Теперь Галицкий понял, что такое ненависть – она одолевала его, причём не горячая, а какая-то иная, холодная, рассудочная что ли. Парень покрутил нож в пальцах – и в этот момент осознал, что сможет воткнуть сталь в живую плоть, ибо будет не убивать, а мстить, и резать не человека, а лютых врагов. Которые сами его с нескрываемым удовольствием на куски распластают, когда поймут, что он для них перестал быть покорным рабом:

– Что ж – сегодня и сведём счёты. Надеюсь, что получится тихо, и лишней кровью я себя не запятнаю…

Приняв решение, Юрий уселся на камень, мучительно захотелось курить. Хотя он думал, что избавился за время рабства от этой дурной привычки. Нет, снова захотелось глотнуть пахучего дымка и настроиться. Так Галицкий раньше всегда делал, когда понимал, что придётся стрелять – во время сделки всякое могло быть…

Юрий шёл к стойбищу решительным шагом, хотя с каждой секундой увиденная там картина нравилась ему всё меньше и меньше. Во-первых, из гаремной юрты раздавались жалобные причитания жён, а рядом с ней высилась груда разнообразного барахла, что было раньше в распоряжении ханум, и небрежно разбросано по гарему.

Но ведь не отъезжать они собрались?!

Тем более, когда старик Ахмед, их властный муж, стоит посередине с самым грозным видом, вцепившись в рукоять сабли.

А вот и во-вторых!

С хозяином четверо татар-пастухов с плетьми и арканами, с решительными, злобными лицами. И малец-валах рядом крутится, а ведь с раннего утра паршивца на стойбище не было, сбежал куда-то. А ведь за такое дело ханум могли и прибить.

Юрий прикусил губу – он понял, что маленький подлец сбегал к кибиткам и рассказал старику о творящемся прелюбодеянии и похищенном оружии. Если только второе случилось, то гарем не был бы столь ограбленным, и женщины бы не выли отчаянно и тоскливо. А если не сообщил о украденных ножах, то татары не вооружились бы сами до зубов и не пожаловали целой бригадой на разборки со «стрелкой».

– Сейчас начнётся бой, мне в нём не выжить, – прошептал Юрий, сжимая рукоять спрятанного в кисти и рукаве халата стилета. С тоской взглянул на небо – по нему плыли два облака. Посмотрел на степь – к стойбищу скакали несколько всадников.

– Подмогу вызвали, тогда нападать нужно первым, – прошептал Юрий, чувствуя, как забурлил внутри адреналин. Он натянул на лицо рабское выражение и посеменил к Ахмеду, упав за десять шагов на колени и уткнувшись головой в пыль…

Глава 16

«А вот и хрен тебе, пастушок, я всё же не раз дрался!» – перед глазами была видна протянувшаяся к нему тень, и в этот момент, не поднимая склонённой перед Ахмедом головы, Юрий напряг мышцы. И когда пятно тени на земле протянулось к нему, метнулся в сторону. И успел вовремя: аркан накрыл лишь место, где он был долю секунды тому назад.

Ударить степняка клинком в живот не получилось, зато лезвие полоснуло крымчака по лицу – брызнула кровь, раздался истошный вой. Юрий лягнул взад, что твой конь, и попал каблуком во что-то мягкое: сдавленный стон послужил ответом на вопрос – а так ли удачливы татары в рукопашной схватке, где все средства хороши.

Татары расслабились, видя склонившегося перед повелителями раба. За что и поплатились, в свою очередь став объектом атаки невольника, которого заранее посчитали никчёмным противником. Но они были воинами, участвовали в набегах, а потому быстро пришли в себя. И роли мгновенно поменялись: Юрий с отчаянием в душе понял, что его не станут рубить саблями, а жаждут взять живьём. Потому достать клинком третьего противника не получилось. Жилистый татарин отскочил в сторону, Галицкий попытался пырнуть противника стилетом и почти дотянулся, располосовав халат. И на этом схватка закончилась: взбунтовавшегося раба ударили по кисти, выбив оружие, а затем огрели клинком плашмя по голове.

– Загрызу, бакланы позорные…

Юрий только рычал, пытаясь даже кусаться, но его повалили на землю. И стали топтать ногами, пинать по рёбрам и голове. Сколько шла ожесточённая схватка, он не помнил, потеряв сознание…

– Якши, урус, – Ахмед вытер рукавом халата вытекавшую из разбитого носа кровь.

Юрий удовлетворённо хмыкнул: на кулачках татары оказались ему не противниками, судя по внешнему виду оппонентов. Хозяину он разбил нос, его главному арату посадил синяк под глаз, ещё один пастух заметно прихрамывал, а другой, совсем молоденький татарин, баюкал повреждённую руку, шмыгая носом. А вот пятого степняка, которого он полоснул клинком по лицу, не увидел, но, судя по запёкшимся в пыли лужицам крови, досталось тому крайне серьёзно. Может быть, станет одноглазым, что немало грело душу – хоть не зря погибнет…

В том, что его убьют, Галицкий не сомневался, причём понимал, что вначале будут жестоко мучить. Он лежал совершенно голым на деревянных жердях, положенных друг на друга в виде буквы Х. Запястья и лодыжки были крепко привязаны кожаными ремешками к концам этого «андреевского креста», что станет для него местом казни.

– Ты обманывал меня, урус, – прохрипел Ахмед, поигрывая ножом, – ты мерзкий осквернитель гарема правоверного, колдовством своим соблазнивший чужих жён, что славились верностью мужу…

– Протри глаза, рогоносец!

– Что?! Рогоносец?

Татарин машинально потёр ладонью глаза, затем схватил себя рукою за лысую голову: шапку в пылу схватки он потерял. Ощупал, его лицо исказилось одновременно радостью и ненавистью.

– Но у меня нет рогов!