Изгой

Юрий склонился в поклоне перед старшей ханум. Толстой, с чёрными усиками над верхней губой и недовольно сжавшимся в куриную гузку ртом. Она была старше своего мужа Ахмеда лет на пять, а потому к пятидесяти годам ещё не подошла. Просто тут люди выглядели намного старше, чем в его времени, и многие сорокалетние считались стариками. И всё просто: раз внуки есть – значит, к тебе уже подступила старость.

– Кизяки укладываешь?

Голос бабищи, которую Юрий мысленно обозвал «Лошарой», чуть подобрел, но самую малость: она день напролёт наблюдала за рабом, всячески подгоняла гяура и считала, что если он остановился передохнуть хоть на немного, то является преступником.

– Пойдём, посмотрим, как ты их уложил, пёс!

– Хорошо, госпожа!

«Это добрый знак, что она меня собакой называет. Если бы гяуром окликнула, то всё, песец – отведал бы палки», – Галицкий с тоской посмотрел на увесистый дрючок в руках пожилой женщины, которым уже много раз его охаживали на удивление крепкой рукой. Плохо то, что увернуться от ударов было нельзя, как и прикрываться рукой.

В первый раз по незнанию он сделал это, за что был вначале нещадно избит татарами. А потом выдран плетью хозяином с предупреждением, что следующий раз за непокорство его просто охолостят как барана, без всяких затей, чтоб послушным стал. Такая перспектива ужаснула парня, и он стал на диво покладистым: всё же лелеял надежду вырваться из рабства и жениться, заведя детей, – на это несколько раз намекал Смалец.

– Так идём, пёс!

– Да-да, хозяйка!

Юрий заторопился, в душе радуясь, что многочисленные мазанки привёл в порядок. Сейчас они все пустые, но к зиме в них будут загонять для окота овец и жерёбых кобылиц. Вот тогда ему работы многократно прибавится, ибо татары-пастухи ничего делать не станут, когда есть в подчинении хотя бы один христианский раб.

А таковых в стойбище было трое: сам Юрий, малец-валах, речи которого он не понимал, а татарских слов для общения не хватало, и русская девица, пригожая, крепко сбитая, грудастая. Её можно было бы назвать красавицей, если не обращать внимания на покрытое рытвинами лицо, на которое даже смотреть неприятно. Впрочем, с ней он не общался ни разу – запрещено под угрозой немедленной кастрации. И это не шутка, как могло бы показаться в XXI веке, а спокойное предупреждение о наказании, которое последует неотвратимо.

– Так, вижу, что действительно уложил всё правильно. Тебе не в Ису надо было верить и поклоны бить, а работать! А так ты ничему не научился, бездельник. Ничего, я не таких невольников заставляла работать, и тебя научу! Снимай штаны!

– Зачем, госпожа…

От такой команды Юрий опешил, попробовал спросить, не поняв, зачем нужно оголяться. Но осёкся под грозным взглядом ханум, которая стала поигрывать увесистой палкой. Понимая, что играет с огнём, он приспустил шаровары и стоял молча, отчаянно краснея.

– А «он» у тебя ничего, потому делом сейчас займёшься!

Хозяйка подошла к нему вплотную и уцепила крепкими пальцами «хозяйство». Галицкий стоял окаменевший от накатившего страха, ни жив, ни мёртв, а в голове билась отчаянная мысль: «А вдруг сейчас мне всё оторвёт старая сволочь?»

Старая ханум не оторвала съёжившийся до размеров напёрстка «отросток», вышло всё гораздо хуже – она наклонилась над грудой кизяков, спустила шаровары и подняла полу халата. Юрий смертельно побледнел, увидев в потёмках сарая, в одиноком солнечном луче, дряблую женскую задницу впечатляющих размеров.

– Я не могу, госпожа…

– Я тебе не нравлюсь?!

От грозного рыка у Юрия ушла душа в пятки. Он прекрасно понимал, что может её здесь прибить, но то, что потом сделают с ним татары, и представить боялся. Степняки были очень большими выдумщиками по части различных казней и мучительств, он уже на них насмотрелся. И становиться жертвой экспериментов категорически не желал.

– Нравишься, ханум…

– Тогда что стоишь? А, у тебя не встаёт?! Это хорошо, бею Кезлева молодой евнух в гарем нужен, старый совсем ослеп, не может никак справится всего с шестью жёнами и наложницами. Ты его заменишь, завтра же за тобой приедут нукеры бея…

– Нет, нет, госпожа, он уже встаёт! Ты прекрасная ханум, лучшая роза Крыма, достойная цвести в садах Бахчисарая, Стамбула и Иерусалима. Ах, как ты прекрасна в стихах поэта, страдающего от импотенции и больного гонореей – он был бы рад утолить твои желания!

От дикого страха Галицкий стал лихорадочно молотить всякую чушь, стараясь выиграть хоть немного времени. Для спасения самого драгоценного, что у него осталось – превращаться в евнуха бея, да попасть под власть полудюжины озверелых от сексуального голода женщин (бей преклонных лет старик – он его раз увидел с расстояния), Юрию категорически не хотелось. И хотя у него давно не было женщины, но сейчас он абсолютно не испытывал возбуждения, а лишь липкий страх.

– Ты говоришь, как настоящий поэт! Мне сказали, что ты в медресе пророка Исы не только учился, а ещё и учил. Первый раз вижу образованного гяура, и, надеюсь, в последний!

– О нет, госпожа, я постараюсь утолить страсть в твоих чреслах и разбудить костёр познания! Просто день был тяжёлым, а меня плохо кормят. Ведь если ветки не подбрасывать в пламя костра, то оно погаснет. Но если кормить огонь хорошим кизяком, то он сотворит чудеса и согреет уставшую от житейских хлопот прекрасную пэри.

Прозвучавшая угроза в голосе ханум была настолько явственной, что Юрий выдал чуть ли не соловьем любовную руладу. И отчаянно краснея, матеря себя последними словами, приступил к ублажению старухи, используя знания из отдалённых времён…

Глава 14

– Вот и стал ты жиголо, князь, – Галицкий зло хохотнул и принялся отплёвываться, что делал каждое утро на протяжении вот уже месяца. Но плюйся, не плюйся – Юрий постоянно ощущал, что влез в какое-то дерьмо, от которого ему вовек не отмыться.

И тем более болезненным было ощущение от того, что его рабская участь значительно облегчена, если сравнивать с первым месяцем пребывания в неволе. Тогда его избивали каждый день, на теле – сплошные синяки, проснуться для него утром стало величайшим страданием. Вечно невыспавшийся и голодный, он месил ногами центнеры дерьма с пересыпанной травой и соломой, и потом лепил из них «куличики» голыми руками, потеряв всякую брезгливость в «производственном процессе». Метался по стойбищу как угорелый, пытаясь всё успеть сделать – и всё равно получал палкой по хребтине без всякой жалости.