Изгой

– Надо бить литву немедленно. Мы собрали силы всех южнорусских княжеств – с нами Станислав Киевский, Олег Переяславский и Роман Брянский, мой тесть. У нас пять тысяч войска, правда, дружинников мало – едва от ляхов в прошлом году отбились. Киевлян с переяславцами столько же, да две тысячи брянцев. Хватит ли для победы? Литовцев, что Овруч и Житомир брали, по слухам, до двадцати тысяч?!

– Не знаю, брат. Земли здешние обезлюдели от татарского нашествия. Киев – лишь тень от прежнего величия, до сих пор бывшие руины не заселили. Баскаки все соки с наших земель выжимают. Да, мы отправили за помощью к хану Узбеку – но когда он двинет к нам свои тумены?

– Ногаев пять тысяч подошло…

– Луга болотистые ещё, не просохли толком. Ордынская конница быстроту потеряет, а у Гедемина сильные русские конные дружины. Сомнут татар, те из-под удара выйти не успеют.

– Отступать нам нельзя, брат!

– Ты прав, сие позором выйдет, и бояре нас предадут той же Литве или ляхам, они сами не знают, кто им выгоден, – с кривой улыбкой отозвался Андрей Юрьевич. – В победе наше спасение…

Князья замолчали – как никто, они хорошо понимали, что выбора у них по большому счёту уже нет, только яростно сражаться против литвинов. А там либо победить, или умереть.

– Вторую корону златокузнецы сделали, по той, что наш прадед король Даниил принял. После победы мы с тобой в Галиче вместе коронуемся по примеру ромейских цезарей. А там боярам жилки подрезать начнём – освящённое право иметь будем. Ты, сын, эти златые короны сейчас на себя прими – дам тебе десяток гридней в охрану. Мало ли что в битве случиться может, военное счастье переменчиво.

Отец тяжело вздохнул и посмотрел на своего юного сына, отметив, что лицо того посуровело. И стал тем же спокойным голосом отдавать ему свой родительский наказ, который мог быть и последним:

– В Луцке сотник Роман Гнездо тебе в помощь будет, он верный нам человек – его пращуры ещё князю Роману преданно служили. А тысяцкому Дмитрию Дятьку не верь – лукав и подл боярин, Боярский совет супротив нас всегда подбивает, зёрна смуты сеет.

Лев остановился с кривой ухмылкой на лице. И негромко произнёс дальнейшие слова:

– Предаст он тебя в угоду ляхам, коли выгодно будет. А другие его поддержат – им своё богатство дороже нашей отчей земли будет. Зрадники они и лиходеи, их только твёрдая рука пригнуть может! Ничего, после коронации я его с тысяцких уберу, сила уже будет наша!

Князь поднялся с походного стульчика, кольчуга звякнула. Водрузив на голову шлем, князь набросил на плечи красное корзно – плащ, что показывал его достоинство. И громко сказал:

– Пора, брат, на битву выходить!

Глава 5

– Прощай, пращур, я даже имени твоего не ведаю! Прости, что плохо схоронил – не в землице, а в склепе каменном, без домовины. Будет возможность – обязательно всё правильно устрою…

Юрий постоял у заложенной камнями расщелины, в которую положил тело убитого татарами предка, то ли возможного, а может, и доподлинного. Могила нашлась почти сразу – рядом с пещерой была выветренная полость, достаточно глубокая. Как солнце закатилось и наступила густая летняя ночь, так Галицкий приступил к делу.

Вытащил убитого парня из подземелья, уложил его в расщелину, скрестив руки на груди. Глаза он закрыл раньше, а сейчас просто положил на веки два плоских камешка. Бросил на грудь усопшего символическую горсть земли и принялся закладывать могилу известковыми камнями, которых имелось в достатке, сгребая также щебёнку.

Вскоре вырос маленький холмик с аккуратно уложенными камнями. В ямку Юрий воткнул импровизированный крест – связав короткой верёвочкой две толстые прямые ветки, которые осторожно срезал ножом. Закрепил его плоскими камнями и встал.

– Sic transit gloria mundi, – прошептал случайно всплывшее в памяти чеканное латинское выражение, что в своё время заучил, чтобы при случае щегольнуть при девчонках. Сейчас оно пришлось как нельзя кстати – действительно, именно так и проходит слава земная. Человек всю жизнь тщится к величию и богатствам, а получает в лучшем случае вот такой холмик. А в худшем – будет просто брошен или закопан на ближайшей помойке.

– Отче наш, иже еси на небесех… – единственная молитва, которую Галицкий знал, пошла со слезами на глазах. Он её выучил на Донбассе, поневоле и от отчаяния, насмотревшись на убитых – на войне атеистов не бывает, все уповают на Божью помощь, и грешники, и праведники…

– Добрался, наконец, – Юрий осторожно выглянул из-за густых кустов. Спуск к реке занял у него полчаса, настолько он осторожно пробирался через заросли. Повезло – вышел аккурат там, где камыши расступались в стороны, и получался удобный выход к реке, причём имелся песочек. За прошедшие триста лет этот небольшой пляж никуда не делся, только вряд ли сейчас здесь есть битое стекло и тьма окурков.

Вздрогнул от сильного всплеска на воде, чуть было не впал в панику, но опомнился. Так может хлопнуть хвостом очень крупная рыбина – или сом, или щука. Внимательно осмотрелся ещё раз, прикидывая, как не попасть в светлые лунные дорожки, особенно на речной глади.

– Пора помыться, а то вы, батенька, не князь, а самая натуральная свинья! Только пока не хрюкаете от грязи, – пробормотав себе под нос, Галицкий стал быстро разоблачаться от одежды, как ревностный духобор на свальном грехе со своими «единоверцами».

Скинул кафтан со штанами, снял сапоги и подошёл осторожно к воде. Наскоро помыл ладонью обувку, поставил за куст. Затем размотал портянки – от них несло отвратным запашком, способным убить любую дамочку наповал. А потому он сразу зашёл в неожиданно тёплую воду – жирный ил чавкнул под пальцами, обрадовав – вполне заменяет мыло, только прополаскивать вещи нужно несколько раз.

Соблюдая предельную осторожность, вошёл в камыши – теперь с противоположной стороны реки его никто не заметит. Хотя птички щебетали и вели себя вполне спокойно, рисковать всё же не стоило – под лунным светом на речной глади обнажённый человек станет заметным. А тут вполне себе убежище – камыш со всех сторон укрывает от вражеских глаз, буде они станут следить за рекой.

Первым делом Галицкий хорошо простирнул грязные портянки и исподнее, тщательно протёр илом – всё же ощущение, что их носил умерший, немного его нервировало, да и запах высохшего пота и запёкшейся крови изрядно раздражал. Крепкими пальцами отжал ткань и, выйдя на берег, развесил на ветках кустарника с речной стороны, надеясь, что и камыш заслонит своей стеной белые тряпки.