Страница 289 из 309
Проем второй площадки оказался завален обломками. Вечер сочился сквозь нагромождения металла, когда-то, видимо, бывшие еще одним выступом. Труба здесь выгибалась внутрь, словно кто-то ударил по ней снаружи исполинским молотом. Несколько лестничных перекладин отсутствовали – я подтянулась, цепляясь одной рукой за край решетки, и выбралась на площадку сквозь проем.
Лестница уходила выше. Ветер смеялся и стонал, как полоумный, и подбадривая меня, и насмехаясь. Запах дыма стал резче – тот самый аромат, которым пропиталось поселение кочевников. И было в нем что-то еще: что-то новое, тревожное, чужое. Как будто аромат сигареты смешали с вонью гари от пожара.
Третий проем оказался значительно дальше. Я перебирала руками ступени, одну за другой, давно потеряв им счет. Провал, залитый блекнущим светом, маячил высоко наверху, невозможно высоко, безумно – казалось, я карабкаюсь на самое солнце. Погасшее, выцветшее солнце оттенка потускневшей стали.
Свинцовое небо брызнуло мне в глаза, когда я ступила на решетчатое перекрытие. В лицо дохнул ветер – ветер
с
ароматом жженых трав. Я сощурилась и шагнула наружу.
Выступ, зажатый меж двух стальных балок, обрывался в никуда. От ограждения остались только несколько сломанных столбиков, протыкающих воздух. С другой стороны площадка была словно оплавлена – ее край, на котором не осталось и следа ограждения, блестел гладким бугристым металлом с цветными разводами.
– Здесь прекрасный вид.
Тесла смотрел на меня снизу вверх. Он сидел, прислонившись спиной к трубе, и подошвы его ботинок касались оплавленного края. Бинокль в левой руке поблескивал тусклой окантовкой окуляров. В пальцах правой дымилась сигарета.
Я присела рядом, и он молча достал еще одну. Наклонился ко мне, и я вдохнула его запах – теплый, соленый и терпкий. Сквозь дымную завесу блеснули темно-янтарные глаза.
– Это место когда-то называлось Уманак, – его голос звучал в унисон с песнью ветра, – что на местном диалекте означает «в форме сердца». – Тесла улыбнулся, отстраняясь, и мое собственное сердце дрогнуло, сбиваясь даже с привычного рваного ритма. – Флекс рассказал.
– Где он? – Я затянулась, впуская в легкие режущий дым.
– Ушел проверить птичку. – Тесла кивнул на бинокль. – Хочешь взглянуть? Правда, там мало что видно: туман.
Непривычная тяжесть металла легла в руку. Истертая кожаная оплетка еще хранила его теплый след.
Я взглянула в окуляр.
Седая туча, зацепившаяся за скалистый выступ, жидким туманом стекала по склону в залив. Туманные клубы плавились в пенных объятиях. А на берегу, за сине-серыми волнами, поблескивал искристый снег.
– Красиво, правда?
Я смогла только молча кивнуть. Как и всегда при встрече с чем-то прекрасным, мне захотелось исчезнуть – просто раствориться, развеяться на невидимые частицы, которые, возможно, хотя бы напитают почву собой. Наставница как-то сказала, что все мы – земля и вода. Но во мне они почему-то соединялись в нечто омерзительное, теряя в этом сочетании свою красоту.
Тесла смотрел на меня. Небо отражалось в его прищуренных глазах, бросало мягкие тени на скулы. Нас разделял едва фут, но казалось, что между его пальцами, зажавшими сигарету, и моей ладонью, вцепившейся в бинокль, – целая пропасть высотой в эту башню. Сердце сбивчиво трепыхалось, как каждый раз, когда я была с ним рядом – так близко и в то же время невыносимо далеко. Мне хотелось и броситься к нему, и кинуться прочь; чем ближе я становилась, тем острее ощущала эту пропасть между нами, эту разницу, собственное уродство и ничтожность – и его недосягаемую высоту. Это ощущение нарастало с каждым шагом, каждым дюймом, каждым прикосновением. Чем ближе, тем больнее. Но я знала: отстранись – и легче не станет.
Он продолжал смотреть. Странно пристально, так, будто видел впервые. Один из тех взглядов, заставляющих мечтать о том, чтобы исчезнуть. Взглядов, которые режут сердце, выставляют напоказ, вынуждают чувствовать себя обнаженной, слишком большой, занимающей чересчур много места, – и терзают сильнее любого ножа.
– Что? – не выдержала я.
Улыбка скользнула по губам Теслы – как полузабытое солнце.
– Я просто любуюсь тобой. «Ты – луч, отраженный в закатной воде; ты – сердца услада, спасенье в беде…»
Я промолчала. Мне была неприятна его похвала, его неуместные и неумелые попытки спорить со мной – а ничем иным, кроме как спором, я не могла это счесть. Он знал, он наверняка видел, как мне хочется сжаться под его взглядом. И пытался возразить.
Он стремился заставить меня иначе к себе относиться. Иначе смотреть – но это было нелепо. Объективная реальность одна, как на нее ни смотри. И чем дальше твой взгляд от этой реальности, тем больнее ты о нее разобьешься – однажды, когда кто-то другой ткнет тебя в нее носом.
То, что делал Тесла, было злом. Двойным злом, потому что обрекало меня на боль и потому что истинной целью всех этих попыток было его самолюбование. Он рисовал хорошим и заботливым
себя
– и так достаточно хорошего, недоступно хорошего для меня. Но я не могла не видеть, как кривится его лицо при взгляде на мое, как изменяется выражение. Такое не забывается, такое невозможно не заметить, когда это относится к тебе. И что бы он ни говорил, я всегда видела в эти моменты исключительно его отвращение. Не боль, не сострадание, не сдерживаемую печаль. Только гадливость.
А может быть, ему было неприятно именно это отношение. Мое отношение к себе. Он чувствовал вину передо мной и пытался заставить меня покончить с этой опустошающей ненавистью. Опять-таки – ради себя самого. Ради собственного душевного спокойствия…
Я схватила бинокль и поднесла к глазам. Металлическая окантовка окуляров больно ужалила холодом кожу, но миг спустя в сердце плеснуло расплавленным льдом, заставив забыть обо всем.
– О боги…
Похолодевшие пальцы застыли на рубчатом колесике верньера. Последний отблеск сумерек погас. Ветер унес туман, смел, как сухие листья. А я зависла где-то в ледяной пустоте, не в силах поверить увиденному.