Страница 288 из 309
Вопрос был сложным. Наверное, самым сложным из всех, на которые мне до сих пор приходилось отвечать.
Как хорошо, что на экзаменах такое не спрашивают,
почему-то пришла в голову нелепая мысль. Пришла и завертелась, как гнус, еще больше мешая сосредоточиться.
– Потому что я их понимаю, – наконец удалось выдавить.
Кси несколько секунд смотрела на меня. Потом встала и похлопала по плечу.
– Ты не тварь, – сказала она непонятно. – Это редкость. К сожалению или к счастью – решай сама.
И ушла, оставив меня наедине с ворохом обрывочных мыслей.
Много позже я поняла урок Кси. Большинство людей в мире – именно твари. Эгоистичные, злобные, жадные; трусливые или агрессивные, но всегда одинаково зацикленные на себе. Они не могут думать ни о чем, кроме собственной персоны; их мир, как стеклянный шар, ограничен их «я». Но именно они захватывают, властвуют и процветают. А подобным мне остается лишь выживать.
Через несколько дней после того памятного разговора пистолет выстрелил. Шев, таскавший его тогда, получил пулю в живот. Кракер выходил парня, нещадно ругая за корявые руки: придурок пытался расклинить магазин, направив ствол на себя. Но слава «дурного оружия», приправленная изрядной дозой мистики, осталась при пистолете. Больше к нему никто даже притрагиваться не хотел.
– Карма, – подмигнула мне Кси, проходя мимо.
Вскоре пистолет исчез – думаю, наставницы разобрали его на детали или попросту зарыли где-нибудь в пустоши. А я еще долго содрогалась, вспоминая, как затыкала за пояс это дьявольское оружие, как прятала его под одеждой и клала в карман. Игрушка могла сработать в любую секунду. Или нет? Были в том виноваты кривые грабли Шева, или и впрямь таинственная карма решила наказать любопытных – так и осталось загадкой.
Время прошло, история подзабылась. Однако я нет-нет да и возвращалась мыслями к тому дню. «Ты не тварь», – сказала тогда мне наставница. Но была ли она права?
Я знала, чего хотят ребята. Разве многого мне стоило удовлетворить их интерес? Я прикрылась какими-то абстрактными сожалениями, лелеяла свои переживания, не хотела остаться забытой. Так чем же я лучше всех остальных, которые поступают так же?
«Ты имеешь право на них злиться», – говорила Кси. Но я злилась на себя. Ведь я же их понимала. А понимать – значит что-то делать. Иначе какой в этом понимании смысл?
Чем больше я узнавала мир, тем больше завидовала тем, кто живет в «стеклянном шаре». В таких шарах нет места проклятому пониманию других – тому, которое исключает возможность справедливого гнева. Ведь если ты знаешь,
что
двигало человеком, ты влезаешь в его шкуру. В его стеклянный шар, откуда любой кошмар можно только оправдать.
Но со временем я научилась привносить в этот шар свою злость. На себя, потому что другой у меня не было. Я проклинала ублюдков и желала им смерти, оказываясь в их стеклянных шарах, и у меня это прекрасно получалось. Потому что, по сути, я проклинала себя.
Я научилась злиться и ненавидеть. Но так и не разучилась понимать.
К сожалению или к счастью – решай сама.
И сейчас, плетясь к башне, я делала то же самое. Только за того, в чьем стеклянном шаре расплескивалась моя ненависть, я готова была отдать жизнь.
Вблизи вышка оказалась не такой стройной и огромной, как виделась издалека. Ее верхушка давно была обломана – не то ветрами, не то безумными волнами Гнева Господня. Перекрученные полосы металла торчали с боков, как гигантская шипастая корона. А сами фермы, составляющие решетчатый каркас, покрылись плотным слоем ржави и наледи.
Исполинский силуэт мачты поддерживали толстые тросы-растяжки, уходящие одним концом в лед. Под квадратным основанием башни распласталась приземистая постройка, из крыши которой вырастала толстая прямая труба. Эта труба, как сердцевина вышки, тянулась до самого верха перекрещенных ферм и еще на несколько футов над ним, криво обрываясь смятым закрученным концом, – будто кто-то с силой сдавил металл в кулаке и дернул, срывая.
Трубу внутри мачты удерживали короткие полосы стали, не то приваренные, не то привинченные к каркасу. Приземистый домику подножия оказался тоже привинченным, но не к мачте, а к огромным сваям, возвышающимся надо льдом примерно на треть моего роста. Вокруг домика темнели изъеденные пятнами коррозии листы какого-то металла. Когда-то они, видимо, были укреплены наподобие забора, но теперь от него остались лишь разрозненные погнутые столбы, на которых висело несколько металлических секций.
В постройку вела единственная дверь. За порогом, заваленным мусором и обломками, было сумрачно – кажется, окон у домика не имелось. Зато в стенах время щедро наделало дыр и щелей, сквозь которые просачивались сумерки. Тусклый свет обнажал изъеденные гнилью доски, потемневшие железные шкафы и разбитые приборы, о назначении которых можно было только догадываться. На полу похрустывали осколки.
Посреди строения, занимая большую его часть, чернело основание мачтовой трубы. Полукруглые двери, когда-то врезанные в металл, грудой смятого железа валялись рядом.
Внутри трубы гулял ветер. На поржавевших стенах плясали сизые пятна – последние плевки умирающих сумерек. Полое тело трубы пронизывали решетчатые площадки, расчерчивая металл причудливыми клетками.
Наверх вела единственная лестница – уходящий в бесконечную высь ряд перекладин. Где-то в вышине качалось небо. Ветер глухо бился в железные стены, как попавший в ловушку дикий зверь.
Я взглянула наверх. На решетчатых площадках не было заметно никакого движения. И только очередной порыв донес едва уловимый аромат дыма.
Подтянув рукава, я полезла вверх. Ржавый металл холодил ладони, как будто подгоняя: лишняя секунда, и кожа примерзнет к железу. А горьковато-сладкий запах все усиливался, дразня и зовя.
Первая площадка выводила наружу – на крошечный уступ, невидимый снизу в переплетении мачтовых ферм. Стальная пластина уступа, ограниченная низкими перильцами, прилепилась к трубе, как нарост – на череп мута. Площадка располагалась невысоко – я едва миновала десяток лестничных перекладин, – и отсюда можно было разглядеть мои следы, ведущие к мачте.