Страница 236 из 309
Порой мне казалось, что есть какой-то объем боли, который всегда должен присутствовать в жизни – просто распределяться по-разному. Как будто душа и тело – это сообщающиеся сосуды, и когда одно болит меньше, второе наполняется мучением до краев. Но ни на каплю больше не становится нигде – словно существует некий предел, максимум, который еще можно вытерпеть. Что за ним – мы никогда не узнаем, так же как и не узнаем, что по ту сторону черты. Ведь когда приходит смерть – нас уже нет.
Я почему-то верила в этот предел. Может быть, просто потому, что это как-то спасало. Помогало держаться, надеяться на свои силы. Ведь каждый раз, когда я тщетно пыталась уснуть, погружаясь вместо сна в бездну явственного кошмара, я думала, что это не сосуд переполняется – это просто предел еще не достигнут. А значит, я еще могу выдержать.
Время лечит любые раны, сказал Тесла. Но самые болезненные шрамы всегда остаются внутри.
Авиабаза, о которой говорил Флекс, оказалась не так уж и близко к городу. Из-за таяния льдов береговая линия изменилась, и теперь пройти напрямик, как раньше, было нельзя. Чтобы добраться до базы, пришлось бы повернуть назад и, обогнув причудливо изрезанный берегом залив, выйти на длинный узкий полуостров, в самом конце которого, как маяк, торчала радиовышка в окружении вспомогательных построек.
Такой вариант для болотников, разумеется, был неприемлем. Они даже не забирали одежду своих мертвецов, не говоря уж о том, чтобы упокоить их, – оставляли на милость шакалов и льда, настолько категоричным было их нежелание поворачивать назад.
– Они ходят по кругу и в конце концов возвращаются на то же место, это их не пугает? – хмыкнул Джи как-то раз.
Логика в его словах была, и я не нашла что возразить. Да и зачем возражать – тоже.
Ведь самое пугающее – в прошлом.
Выродок приносил нам не только еду, но и сигареты – вернее, то, что у болотников ими считалось. Крученые листья, набитые какой-то сушеной травой, на вкус были странными, но не гадкими. Легкая горечь щипала язык, терпкий дым приятно кружил голову.
– Не увлекайся, – советовал мне отродье, прищуриваясь от густых дымных облаков. – Штука забористая. Круче, пожалуй, только мушиное пойло.
Кочевники действительно разводили мух: сушили их и ели, настаивали на крылатых трупиках какую-то ядреную бурду. Мушиную «ферму» мы с удивлением обнаружили в одном из обозов еще в первые дни путешествия с этим странным племенем. А вместе с ней нашли и совсем уж удивительную штуку – нечто вроде садка из мелкоячеистой сетки. В садке копошились паукообразные насекомые. Взрослые особи и личинки сливались в одну сплошную шевелящуюся массу, нижний слой которой почему-то оставался неподвижным. И лишь приглядевшись, я заметила, что это мертвые «пауки».
Неизвестные насекомые чем-то привлекали, и я зачастила к садку. «Пауки» жили с немыслимой скоростью. За считаные дни личинка вырастала во взрослое насекомое, которое откладывало яйца и благополучно подыхало, выполнив свою миссию. Из кладки так же шустро вылуплялись желтовато-белесые червячки, мигом принимавшиеся грызть остатки яиц. Вырастали, и цикл повторялся.
Я ни разу не видела, чтобы кочевники открывали садок и клали туда хоть какой-нибудь корм. Впрочем, количество трупиков и живых «пауков» периодически сокращалось. А у меня в голове вертелась дурацкая шутка Джи – о том, зачем кормить еду.
Увиденное, при всей его мерзости, помогло поставить точку во многих вопросах. После этого они просто отпали: люди, питающиеся гнусом, имеют право быть странными.
К счастью, больше нас никто не стремился попотчевать крылатым деликатесом. Разве что Джи, видя мое лицо, скривившееся от очередного мерзкого мяса, участливо предлагал «заесть мушкой». Впрочем, скоро ему надоело. А у нас появилась более серьезная проблема.
Каанаак оказался для вечно кочующего племени чем-то вроде наших пустошных убежищ: местом отдыха и возможностью ненадолго расслабиться, прервав бесконечное движение. Болотники остановились. Расположили обозы в центре городка, протянули кабели к домам. Пустили часть меланхоличных овцебыков по кругу, чтобы работало динамо, а прочих оставили поодаль – отдыхать. Промерзшие улицы впервые за многие дни осветились. Теплое желтое сияние придавало покинутым жилищам какой-то странный, противоречивый вид. Как будто те удивлялись, что вновь обитаемы.
Почти все кочевники перебрались из обозов в постройки. Разбились на группы и поселились в комнатах, натащив туда шкур и досок. Лампочки, питаемые динамо, светили, но, конечно, не грели, и многие болотники разводили огонь прямо посреди комнат, выкладывая примитивные очаги из камней. Видя сквозь окна их темные от грязи лица, сгорбленные силуэты, зубы с зажатыми щепками и обглоданными костями, я не могла отделаться от чувства, что время все-таки раздвоилось – и сейчас эти первобытные люди, невесть каким образом перенесясь в будущее, пожинают плоды цивилизации в окружении домов и ламп. Болотники настолько же не подходили этому месту, как венок из цветов – пустынному волку. И от этого еще большим казалось немое удивление старых домов.
Казалось, кочевники готовятся к чему-то. В первые дни, наблюдая с крыльца, я принимала их суету за обычные хлопоты с обустройством быта. Но позже стало ясно, что это не так.
Старый вождь, по-видимому, оставшийся жить в одном из обозов, постоянно мелькал на улицах, раздавая команды. Под его руководством болотники стащили к центру огромное количество топляка, выброшенного морем, и кучу прочего мусора: проржавевшие бочки без днищ, гнутую арматуру, какую-то ветошь и множество хлама, прогнившего и истрепанного настолько, что он уже не поддавался идентификации.
– Что-то будет, – озвучил Флекс наши общие выводы.
Возможно, стоило уйти, не дожидаясь этого «чего-то». Просто тихо слинять под покровом ночи. За нами никто не следил, и в целом болотники чихать хотели на наше существование. Вряд ли пышная церемония, чем бы она ни была, затевалась для нас, хотя настороженный холодок внутри возникал всякий раз при взгляде на суетящиеся фигуры. Зря, конечно: как-то вечером Джи и Флекс решили разведать дорогу к авиабазе и покинули город. Их никто не остановил, никто даже не обратил внимания.
– Обидно, – заметил Тесла на это. – Кочевники так пеклись о нашем благополучии, а стоило присоединиться к их племени – и все, давайте сами как-нибудь.