Страница 235 из 309
В ладони Теслы что-то блеснуло. Завертелось в пальцах, искрясь. Булавка Ньют…
Рука стиснула мокрую ткань. Когда-то Ньют так же бросилась нас спасать. Но в тот раз в ее поступке был смысл. Она спасала не меня – она спасала Теслу. А кто я такая, чтобы стоить чьих-либо жертв…
«Но почему тогда ты принимаешь их? Почему раз за разом для тебя готовы встать под удар?»
Ехидный внутренний голос насмешливо спрашивал, не ожидая ответа. Ответ уже был – прятался в самом вопросе, как бабочка в цветке. Ведь они решают сами – те, кто идет ради меня под камни и пули. Именно они делают этот выбор…
Потому что у них есть совесть. Глупый пережиток прошлого, не позволяющий бросить бесполезный хлам. То, что загрызет и замучает, если ослушаешься. И дело здесь не в том, достойна я или нет. Я просто их вынуждаю решить именно так: самим своим существованием, тем, что оказываюсь в беде.
И если бы меня не было…
Розовые ручейки бледнели, обнажая молчаливый рваный укор. Булавка плясала в ладони, чуть вздрагивали озябшие плечи. Тряпка напитывалась водой. И я, будто такая же тряпка, напитывалась болью.
Если бы меня не было – он бы не пострадал.
Глава 55
Шрамы внутри
Прошло четыре дня – одинаково серых, сменяющихся лишь более густой бесцветностью. Мы приходили в себя, изредка выбираясь наружу. Безмолвные болотники, видимо, до сих пор напуганные моей вспышкой, не беспокоили – молча забрали свои манатки и так же молча исчезли.
Джи приносил еду – заботиться о чужаках уже никто не собирался. Впрочем, и гнать нас болотники не спешили. Казалось, им было просто наплевать, есть мы или нет. Может быть, мой поступок как-то уравновесился тем, что я спасла девочку. А может и нет. Ведь, судя по брошенным среди снегов телам, кочевники относились к смерти очень просто.
Домик, где нас поместили, был небольшим: несколько комнат, кажется, все как одна пустующих. И порой, выходя на полуобрушенное, просевшее крыльцо, я доставала бинокль и всматривалась вдаль – туда, где черными кляксами вплавились в лед мертвецы. Снег, как назло, не спешил укрывать их. И день за днем я наблюдала, как синеют лица и смерзается комьями побуревшая кровь. А однажды ночью меня разбудили близкий вой и потявкивание. И на следующий день я уже не смогла заставить себя взглянуть на трупы.
Раны от камней затягивались, но по мере того, как отступала эта боль, все сильнее раскалялась другая. Та, для которой нет лекарства, кроме смерти и сна.
А для меня сон не был спасением. Мне снилась шаманка. Может быть, потому, что боль от камней была чем-то созвучна той боли. Может быть, созвучны были мысли. Или ни то ни другое – а просто горячечный полубред, порой накрывавший меня, вызывал к жизни тщетно хоронимые образы…
– Думаеш-шь, это все?..
Голос шаманки впивался в уши – негромкий, он тем не менее резал барабанные перепонки, словно оглушительный рев. Он парализовал. Я пыталась пошевелиться и не могла. Мое тело, привязанное к кресту за руки и за ноги, больше не было моим – оно стало чужой мяклой куклой. И вокруг этой куклы вилась и отплясывала шаманка.
– Думаеш-шь, больше не выдержиш-шь?..
Кривой нож в ее руке снова взметнулся и полоснул куклу. Грязные юбки взвились и опали.
Я безучастно смотрела, как кукла истекает кровью. Десятки неглубоких, но болезненных порезов сочились алым. Я больше не возражала. Шаманка имела надо мной власть, и это было правильно. Не куклам править бал.
– Это еще не все-о…
Я смотрела – словно со стороны. Смотрела, как раз за разом ее нож, будто инструмент искусного резчика, создает причудливые узоры. Слушала протяжный напевный голос и ритмичные удары босых ног.
…Солнце палит вовсю, но мне холодно. Меня бьет озноб. Лицо Улуу все ближе. Разводы черных линий мелькают и плавятся, сливаются, тают. В них есть своя красота, непостижимая ранее, но заметная теперь. Она красива, эта немолодая шаманка. Красива по-своему, дико и страшно, буйственно и безумно. И я тянусь к ней, жаждая рассмотреть это лицо, еще раз, пока не размылись черты. Линии шрамов меняются, и из мутного тумана выступаю… я.
«Чудовище» – от слова «чудо».
Вот только из чудовища невозможно это чудо сотворить… Сколько ни отрезай, сколько ни пытайся отделить кусок за куском – нельзя отрезать уродство, нельзя сделать из него красоту. Только наоборот. Путь в один конец. Чудовище.
Нож взвивается последний раз и летит мне в лицо…
Я вздрагивала и просыпалась. Сердце глухо колотилось где-то в горле, на висках выступала зябкая испарина. Я стирала ее рукой. Меня трясло, ладони были ледяными. В комнате стоял лютый холод, куртка не грела – на потертом материале белел инеистый налет.
Я сжималась в комок. Ладони закрывали рот, царапали шрамы. Улуу…
Я ненавидела себя за то, что она со мной сделала. Ненавидела то, во что она меня превратила. Не ее – себя. Не ее, потому что она тоже поступила правильно. Око за око. Я заслужила это, заслужила много раз: своей бесполезностью, ненужностью, слабостью. Своими пороками, которые проступали сквозь кожу, – а ей оставалось только срезать эту никчемную плоть и обнажить меня настоящую.
Не она сделала выбор. Я. Я не оставила выбора ей – своей неправильностью. И в этом тоже была виновата.
Я поднималась. Обхватывала себя руками, пытаясь унять дрожь и хоть немного согреться.
В одном Улуу была права: я еще многое могу выдержать. Могу и должна. Я не имею права сдаваться – как бы ни было плохо, как бы ни казалось, что сил больше нет. Потому что я нужна ему. Наверное…
Сон больше не приносил облегчения. Я стала бояться засыпать – каждый вечер, когда темнота окончательно проглатывала домик, я сжимала зубы и кулаки, чтобы не кричать. Меня не страшили волки, шальная пуля или новый камнепад. Самое пугающее таилось не в будущем – в прошлом. Там, где уже ничего не изменить. Там, куда недаром запрещают возвращаться в воспоминаниях.
И я терпела, сживаясь с этим страхом, с мучительным стыдом и ненавистью. Лежа во мраке, вгоняла ногти в ладони, чтобы заглушить мысли. Кусала губы, порой прокусывая их до крови – там все равно никто не увидит, – если становилось совсем уж невмочь. Тогда получалось молчать. Тогда физическая боль переключала, наконец, измученный разум на себя.