Поместье леди Анны

Глава 12

Ричард остался в усадьбе на несколько дней. Снег не прекращался — он шёл ровно, без порывов, укутывая двор, крыши, деревья в новые пухлые слои. Дороги замело окончательно, и возвращаться в столицу было бессмысленно: даже верхом, даже зная короткие тропы, можно было завязнуть в сугробах или сбиться с пути. Ричард не жаловался — наоборот, казался рад лишнему времени. Каждое утро он выходил на крыльцо, щурился на белый свет и говорил: «Красота какая. У нас на юге такого не бывает. Снег у нас жёлтый, грязный, быстро тает».

С утра он помогал Мирку расчищать двор — брал широкую деревянную лопату и шёл впереди, прокладывая тропу от крыльца до ворот, от ворот до конюшни, от конюшни до дровяника. Мирк сначала косился, потом привык и даже начал покрикивать: «Давай-давай, выше лопату, не ленись!» Ричард не обижался, только усмехался и работал быстрее. Потом он шёл с Жераром в лес — проверить силки, принести дров, нарубить лапника для подстилки скотине. Возвращался раскрасневшимся, с инеем на ресницах и на кончиках тёмных волос, пахнущим морозом, сосной и дымом. Астер подавала ему чай — кружку, которую он обхватывал озябшими ладонями, — и он садился у печи, отогревался и рассказывал — о своих лошадях, о вороном жеребце по кличке Вихрь, который никого не подпускает, кроме него, о поместье, где старый садовник каждую весну выводит новые сорта яблонь, о том, как в детстве провалился под лёд на зимней реке, и отец вытащил его за шиворот, ругаясь и молясь одновременно.

Я слушала и ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины. С ним было легко. Не нужно играть роль госпожи, притворяться сильной, скрывать усталость, которая копилась днями и ночами. Он видел меня настоящую — растрёпанную, в заляпанном переднике, с красными от мороза руками, которые я прятала в карманы, — и смотрел так, будто я была самой красивой женщиной на свете. И это чувство — быть увиденной, принятой, не оценённой по заслугам, а просто любимой — грело сильнее, чем любая печка.

Однажды вечером мы сидели в беседке. Печка гудела, отбрасывая на стены багровые отсветы, за окном кружил снег — мелкий, бесконечный, — и было тепло, почти уютно. Я сидела на лавке, поджав под себя ноги, он — напротив, на табурете, опершись локтями на стол. Между нами, на железной столешнице, дымились две кружки чая, и я смотрела, как пар поднимается к потолку и тает в полумраке.

— Расскажи о своём сне, — попросила я. — Подробно. Всё, что помнишь.

Он задумался, глядя на огонь, и в его глазах отразились пляшущие языки пламени.

— Мне снилось золотое поле, — начал он тихо. — Пшеница или рожь, не понял. Колосья были такими тяжёлыми, что клонились до самой земли. И солнце — не такое, как зимой, а яркое, летнее, оно висело низко над горизонтом и красило всё в золото и медь. И я на белом коне. Я скакал к тебе — хотя тогда не знал, что это ты. Я просто знал, что там, на холме, меня кто-то ждёт. Ты стояла на холме, в белом платье — простом, льняном, без вышивки, — и ветер развевал твои волосы. Ты смотрела вдаль, и я видел, как ты улыбаешься. Когда я подъехал, ты повернулась ко мне, и у тебя были глаза… такие же, как сейчас. Я взял твою руку — она была тёплой, — и сказал: «Жди, я скоро буду, любимая». А потом проснулся. И не мог забыть. Искал тебя везде — на балах, в театрах, даже в храме. Смотрел на каждую девушку, всматривался в лица. А потом Амиран рассказал о тебе, и я сразу понял.

— Понял, что это я? — переспросила я, хотя знала ответ.

— Понял, что это ты, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было сомнений. — Хотя никогда не видел. Просто… почувствовал. Когда он сказал «Анна, Хранительница, из глуши, живёт в старой усадьбе», я услышал это имя, и у меня сердце замерло. Я понял, что это та, которую я искал. Только твоё имя, без портрета, без описания.

Я молчала, перебирая в памяти свой сон. Те же слова, тот же конь, то же поле, та же дрожь от прикосновения. Сны Хранительниц — вещие, говорил Матиас. Но чтобы они сбывались так буквально, так… безупречно.

— Это магия, — сказала я, чувствуя, как амулет на груди пульсирует. — Или судьба.

— Какая разница? — улыбнулся он, и в его улыбке было столько тепла, что я невольно улыбнулась в ответ. — Главное, что мы нашли друг друга.

После ужина мы гуляли по саду. Снег за ночь выпал свежий, нетронутый, и мы оставляли за собой две цепочки следов — его, широкие, размашистые, и мои, помельче, но ровные. Луна светила ярко, полная, почти круглая, и снег под ней отливал синевой. Деревья стояли неподвижно, укутанные белыми шапками, и казалось, что мир замер в ожидании. Чего? Не знаю. Может быть, нашего молчания, которое говорило больше слов.

— Анна, — Ричард впервые назвал меня по имени. Не «леди Анна», не «госпожа» — просто Анна. Моё имя в его устах прозвучало мягко, почти интимно, как шёпот в темноте. Мы стояли в беседке, за окнами кружил снег, печка ровно гудела, и в этом тепле, среди запахов сушёных трав и нагретого дерева, он взял мои руки в свои. — Я хочу быть с тобой. Не как гость, не как друг — как муж.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, так, что я почувствовала пульс в висках, в кончиках пальцев, в амулете на груди. Он нагрелся — не тревожно, не обжигающе, а ровно, глубоко, как печь, в которую только что заложили дрова. Я смотрела в его серые глаза, в которых золотые искры плясали в отсветах пламени, и не могла вымолвить ни слова.

— Ричард, — начала я, когда голос наконец вернулся, и он прозвучал хрипло, чуть надломленно. — Мы знакомы всего несколько дней...

— Да, — согласился он, и его пальцы сжали мои чуть крепче. — Но я ждал тебя всю жизнь. Не дни. Всю жизнь. Я просто не знал, что ты существуешь. А когда узнал — понял, что всё остальное было ожиданием.

Он взял мои руки в свои — тёплые, шершавые, с едва заметными мозолями от поводьев и топора, — и я не отняла. Не смогла. Потому что в его прикосновении не было требования, настойчивости, желания взять своё. Была только просьба. Тихая, почти беззвучная: «Позволь мне быть рядом». И что-то во мне, глубоко, там, где живут древние инстинкты и магия предков, ответило: «Позволяю».

— Не торопи меня, — попросила я, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Дай время привыкнуть. К тебе. К этому. К тому, что я могу быть не только Хранительницей, но и просто… женщиной.

— Хорошо, — он поднёс мои пальцы к губам и поцеловал — медленно, бережно, как целуют святыню. — Я подожду. Я умею ждать. Я столько лет искал — подожду и ещё сколько надо.