Страница 33 из 59
Он покачал головой, но спорить не стал. Только дал мне мешочек с сушёными травами и сказал:
— Носи при себе. От упадка сил. И спи, когда есть возможность, хотя бы по часу днём.
Я сунула мешочек за пазуху и пошла на крыльцо — смотреть, как мужики расчищают дорогу к дальней деревне, где, говорили, провалилась крыша в доме с детьми. Снег валил и валил, и белый, безликий мир за забором казался бесконечным. Но где-то там, под снегом, жила земля. Она спала, и я чувствовала её сон — тяжёлый, глубокий, почти как мой собственный. И знала, что весной мы проснёмся вместе. Но сначала надо было пережить эту зиму.
На восьмой день непогода сдала. Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался — ветер стих, тучи разорвались, и в разрывы хлынул такой яркий, слепящий свет, что я на мгновение зажмурилась. Выглянуло солнце — низкое, зимнее, почти белое, — и засверкало на сугробах так, что глазам больно. Мир засиял, заискрился, заискрился миллиардами алмазных крошек; каждый сугроб стал похож на гору сахарной пудры, каждая ветка — на хрустальную люстру. Дышать стало легче, хотя мороз только окреп. Мужчины из деревень пришли в усадьбу — поблагодарить за помощь. Они шли по накатанной дороге, которую за ночь расчистили мужики с лопатами, и я видела из окна, как их фигуры вырастают из белизны: сначала чёрные точки, потом силуэты, потом знакомые лица — Жак, Пьер, ещё несколько крестьян из Заречья и Дубровки.
— Леди Анна, — Жак-столяр поклонился, сняв шапку. На его лысине блестели капельки талого снега. — Спасибо. Крыши починили, скотину спасли, колодец почистили. Вы наша заступница. Без вас бы мы не справились.
— Я — Хранительница, — поправила я, хотя внутри потеплело от его слов. — Мой долг — защищать. Землю, людей, дом.
— Всё равно спасибо, — сказал Пьер, и остальные закивали.
Я велела Жанне накормить их горячим обедом — щами и кашей с мясом, — и они сидели на кухне, ели, хвалили, рассказывали деревенские новости. Я слушала вполуха, смотрела в окно на ослепительно белый двор и думала, что зима ещё не кончилась, но худшее, кажется, позади.
Вечером я сидела в беседке одна. Снег расчистили от крыльца до сада, и дорожка вела прямо к застеклённой двери. Внутри беседки топилась печка, было тепло и сухо. Я сидела на лавке, поджав ноги, и смотрела на закат — розовое небо переходило в лиловое у горизонта, а снег внизу отливал сиреневым и голубым. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки скрипят под собственным весом, оседая на ветках. И вдруг — топот копыт. Гулкий, тяжёлый, он разорвал тишину, и я вздрогнула, обернулась.
К воротам подъезжал всадник на вороном коне. Конь был в мыле, парил на морозе, всадник — в тёмном плаще, надвинутом капюшоне. Но я узнала его по посадке, по тому, как он натягивает поводья, по широким плечам.
Ричард.
Он слез, привязал коня к столбу (Мирк потом отведёт в тёплую конюшню), стряхнул снег с плаща. Сделал шаг, другой — и вот он уже у крыльца, поднимается по ступеням, откидывает капюшон. Лицо — усталое, замёрзшее, с покрасневшими щеками и влажными ресницами, но улыбающееся. Та улыбка, от которой у меня замирает сердце.
— Еле добрался, — сказал он, переводя дыхание. — Дороги замело. В одном месте пришлось объезжать через лес, чуть не увяз. Но я обещал приехать.
Я смотрела на него — на этого человека, который пробивался сквозь снега и метели, чтобы сдержать слово. Который не побоялся ни дороги, ни холода, ни того, что его, возможно, не ждут. Я смотрела и чувствовала, как сердце, скованное усталостью и заботами, оттаивает, как ручеёк весной.
— Проходи, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Чай пить. Жанна пирогов напекла.
Мы пошли в дом — рядом, почти касаясь плечами. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным и прозрачным, и где-то высоко в небе уже загорались первые звёзды. Я думала: зима будет долгой. Впереди — ещё много снегопадов, метелей, трескучих морозов. Но теперь, когда он здесь, рядом, всё кажется легче. Не потому, что он сможет наколоть дров или починить крышу — хотя и это тоже. А потому, что с ним не так холодно. Потому что его улыбка греет сильнее, чем любая печка. Потому что, когда он рядом, я перестаю быть только Хранительницей и становлюсь просто Анной. Женщиной, которая ждала. И дождалась.