Алиби не будет

Глава XII.Забастовка

Глава XII.

Забастовка

Все они были потрясены. Ширвани — особенно. Всю неделю он не выходил из своего кабинета. Утром и вечером старый Али Гулу приносил ему что-нибудь поесть.

Он знал, что не успокоится, пока не поймет смысл того, что произошло. Но для него, поэта, понять — значило выразить в словах. Теперь он понимал, как наивны были его прежние стихи, сверкающие ожерелья слов, идущие от Хайяма. Своего лица у него все еще не было, хотя за последние месяцы он начал что-то понимать.

Он привык мыслить образами. Однако Багира и Марджан-хала были для него не просто образами. Он никогда не видел Багиру, только однажды — ее мать. Но ему казалось, что он знал их всегда. В собственные его ощущения странным образом вплелись чувства Исламбека — не только то, что тот рассказывал (рассказывал он сухо и скупо), но и то, что угадывал Ширвани. Эта личная трагедия Карабаглы была и трагедией мира. Мира разъятого, ослепленного борьбой страстей и жадно ищущего выхода. Зло должно быть уничтожено навсегда, чтобы не было на земле беззащитных и обездоленных, чтобы ни один человек не мог распоряжаться судьбой других. Ширвани забывался коротким сном, и тогда виделось золотое солнце в вечных волнах океана, дети — в голубом и розовом, устремление в небо здания, сияющие глаза женщин.

Он просыпался бодрый и отдохнувший. Клал перед собой стопку белой бумаги и каллиграфически четко выписывал первые слова. А потом краски высыхали, бумага становилась серой и скучной от зачеркнутых, написанных и снова зачеркнутых слов.

Почему-то первым слушателем он выбрал Эмилию. Может быть потому, что она не знала языка и слушала не стихи, а только его перевод. Он видел, что она потрясена. Это значило многое или ничего не значило — он ведь был профессионалом и не обольщался.

Я не могу молчать!

Иначе разорвется

сердце поэта…

А вместе с сердцем мир,

В котором места нет

Лишь правде…

Эй, плутократы!

Слышите?!

Надвигается буря!

Это дыхание миллионов

Слитое воедино!

А грохот,

что ближе и ближе?

Это шаг миллионов ног

В едином движенья.

Руку, брат безымянный,

Руку — сестра.

Молот труда вознесем мы

Над шаром земным.

Пусть шатаются стены

Извечных устоев.

Мы обрушим удар

На змеиные гнезда

Коварства и зла,

Цитадели обрушим

Оскаленной алчности —

навсегда!

Да здравствует свобода!

Для всех народов.

Пусть улыбнется солнце

И тогда

Вздохнет широкой грудью

Обновленная земля!

Нам хватит слез!

Пусть розами цветут улыбки,

Пусть звонкий детский смех

Нас будит но утрам

И труд — свободный, вдохновенный

Нас вознесет

Во всей вселенной.

Эмилия тоже была осторожна в оценках. Ей нравится. Насколько она знает, на Востоке так раньше не писали. Но она не критик, а к тому же не знает языка.

— Знаете, Ширвани, поэму надо показать Нариманову или Азизбекову. Пусть они прочтут ее в подлиннике и посоветуют, что с ней делать. Поезжайте прямо сейчас и не задерживайтесь. Я буду волноваться. По-моему, стихи очень актуальны именно сейчас… Скажу одно: вы добрый человек, Алигейдарбек.

Ширвани поцеловал руку Эмилии, быстро оделся и поехал к Нариманову в больницу.

Он нашел доктора в комитете «Гуммет». Там же были Шаумян, Азизбеков и Джапаридзе. Нариманов дружески пожал Ширвани руку и пригласил сесть.

— Не стану занимать вас светскими разговорами. Вижу, что пришли вы по делу. Сейчас попрошу, чтобы нам принесли чай, а потом мы вас выслушаем. Вы со всеми знакомы? Хорошо. Катя, — попросил он заглянувшую в кабинет девушку, — пожалуйста, устройте нам чай.

Девушка быстро и бесшумно внесла стаканы, чайник на подставке; блюдечко с мелко наколотым сахаром, разлила чай.

Теперь все смотрели на него, ждали. Ширвани побледнел, схватил ртом воздух. Сказал чужим, ломким голосом:

— Извините, я прочту стихи.

Одно право народу дано.

До одури верить в аллаха.

На рассвете — намаз!

На закате — намаз!

Вместо хлеба — намаз!

Покорность, покорность

Поможет аллах.

Стыл чай в стаканах. Ширвани дочитал поэму до конца и глухо замолчал. Решалась судьба Ширвани — поэта. По-старому писать он уже не мог, а по-новому… Может быть, тоже не мог…

Первым нарушил молчание Азизбеков.

— В поэме много личного. Мне кажется, это только усиливает впечатление, делает ее по-настоящему достоверной, глубокой и, конечно, национальной.

Шаумян его поддержал.

— Вы не искали легких решений… товарищ Ширвани. Все это выстрадано. Я думаю, что поэму надо перевести на русский язык и опубликовать в наших изданиях. С предисловием и комментариями доктора Нариманова.

— Поддерживаю, — коротко сказал Нариманов.

Алигейдарбек плохо помнил, что было дальше. Он вышел, увидел пустой фаэтон, вскочил.

— В «Царство цветов».

В магазине Ширвани выбрал букет алых роз для Эмилии и три бело-красных гвоздики — в свой кабинет. Потом он зашел в магазин, взял шампанское и конфеты, назвал свой адрес…

Проводив его, Нариманов вернулся и сел к столу.

— Как быстро он вырос. И растет. Непрерывно.

— А если попросить его выступить перед рабочими во время стачки? Читает он прекрасно. — Джапаридзе взглянул на Шаумяна. — И вообще неплохо бы нам продумать, чем поддержать дух рабочих в эти тяжелые дни. У нас есть певцы, музыканты, поэты. Как вы?

Шаумян улыбнулся.

— Дело. Доверим эту работу Аслану.

— Вот ему-то как раз нельзя. У него задание.

— Тогда Кате. Нариман, как у нас с медикаментами, продовольствием, деньгами?

— Не очень блестяще. Все-таки не вовремя мы затеяли стачку. Надо бы хоть чуть повременить. Откровенно говоря, и особой пользы — разве что моральной — я от нее не предвижу.

— По сути так, — Шаумян сжал кулаки. — Но учти: народ доведен до накала всей этой игрой вокруг колдоговора. Взрыв все равно неизбежен. Отстраниться? Могут быть большие жертвы. Уж лучше организованная стачка. Моральная победа? По-моему, это совсем немало.

— Ты, разумеется, прав, Степан Георгиевич. Но придется нам туго. То немногое, что нам удалось собрать, надо еще успеть распределить по предприятиям.

Шаумян придвинул к себе бумагу.