Алиби не будет

— Попробуем предусмотреть все, что может нам угрожать в эти дни. Я предлагаю распределить членов бакинского комитета по районам, а общий контроль поручить Джапаридзе, как председателю стачкома. Как ты, Алеша?

— Согласен! Но при штабе стачкома необходима оперативная группа. Вооруженная, готовая к любым неожиданностям.

— Это помимо вооруженных групп на местах? — уточнил Азизбеков. — Может, и есть резон. Будет у нас что-то вроде резерва.

В дверь постучались. Вошли Тер-Габриэлян и Мамедъяров. Сели к столу. Мамедъяров пощупал чайник.

— Вай! Я обрадовался. Думал нас здесь горячим чаем напоят.

Нариманов кивнул и попросил Катю заменить чай.

— Ну что? Какие новости? — нетерпеливо спросил Джапаридзе.

Тер-Габриэлян бросил в рот кусочек сахара и блаженно грел руки, обхватив горячий стакан.

— Ветрище сорвался с моря — ужас! А днем солнышко грело. Ничего не скажешь, сентябрь.

Мамедъяров со смаком выпил чай, обтер лицо платком.

— Не морочь людям голову, Саак! Рассказывай.

— Ладно, ладно! Раз в жизни человека потянуло на лирику, так они… — Саак посерьезнел. — Записка от Исламбека. Сообщает, что Соколовский и националисты уже получили сведения о готовящейся стачке. Формируются отряды боевиков общим составом до двух тысяч человек, вооруженных маузерами, обрезами и гранатами… Им разрешены любые акции, вплоть до открытого террора. Во главе поставлены Степка Лалаев и «рябой кочи», о котором у Исламбека есть дополнительные сведения. Для срыва забастовки подбирают штрейкбрехеров.

Шаумян потер переносицу, сказал печально:

— Вот тебе и моральная победа…

Порыв ветра распахнул окно. В сумерках казалось, что деревья колышутся в каком-то колдовском танце. Дробно стучали по крыше камешки.

Работа продолжалась. Всех членов бюро городского комитета раскрепили по районам:

Балахано-Сабунчинский —

Фиолетов, Юсиф-заде, Сардаров.

Баилово-Биби-Эйбатский —

Джапаридзе, Мамедъяров, Басин.

Черно-Белогородский —

Тер-Габриэлян, Анашкин, Исрафилбеков.

Фабрика Тагиева —

Алиев, Эфендиев, Долинская.

Бинагады-Шубанинский —

Везиров, Буният-заде, Зевин.

Порт, пристань, мех. мастерские —

Мусабеков, Микоян, Нанейшвили.

Бакинский нефтепромышленный —

Азизбеков, Нариманов.

Начало забастовки было назначено на 27 сентября, в восемь утра.

Катя устала носить чайники с кипятком. Она давно кончила печатать и смотрела в окно. Ветер неожиданно утих. Черное бархатное небо было унизано крупными серебристыми звездами. Расходились поздно.

Уже направляясь к двери, Джапаридзе вспомнил:

— Слушай, Саак. Что это у Исламбека за дополнительные сведения о «рябом кочи»?

— Рябой кочи — неизвестно откуда появившийся бандит, он же «чопур Гафар». До сих пор он промышлял в уездах — грабил крестьян, не останавливался и перед убийством. Теперь его вызвали в город. Исламбек случайно слышал разговор в кабинете генерала. Вроде бы это прозвище турецкого офицера Эхтембея из свиты вождя младотурков Энвер-паши.

Шаумян возбужденно заходил по комнате. Сказал резко:

— Это точно? Необходимо досконально проверить и сообщить Владимиру Ильичу. Вы понимаете, товарищи, какие последствия может иметь появление в Азербайджане человека из ставки премьера и военного министра Турции. Здесь определенно просматривается заговор, Алеша! Надо проследить всю цепочку.

— Ты когда должен выехать в Петроград, Степан Георгиевич? — спросил Нариманов.

— Примерно десятого сентября.

— Статью в «Рабочий путь» закончил?

— Вчера. В дороге доработаю. Пятнадцатого сентября заседание ЦК, двадцать первого — так называемое Демократическое совещание, на котором я должен выступить от большевиков. Тоже будет борьба не из легких.

— Можно представить, — кивнул Нариманов.

* * *

Островки чахлой зелени на желтоватом суглинке — типичный апшеронский пейзаж. Вдали, у самой кромки горизонта, смутное марево. Там, должно быть, прохладно-солнечные зайчики прыгают на волнах, ползают рыбачьи лодки. Здесь, над землей, в сухом и пыльном зное распято обугленное солнце. В лагунах не ощущается прибой, застывшая мертвая вода, серый песок, наросты соли. Тяжелая тишина. Все живое спряталось в щели, укрылось в тени валунов. Изредка мелькнет ящерица, проползет гюрза. Удушливо пахнет гарью.

Однообразен лес вышек. Лениво сгибают шеи журавли-качалки, со стоном и свистом отхлебывая черную жидкость. На потрескавшейся от жары земле перевернутые чаши нефти, мазутные кляксы… Поблизости поселки нефтяников. Глинобитные домишки, хижины из саманного кирпича, землянки. Тяжелый воздух стелется над землей. Грязь, мусор, который некуда и некому убирать, гниющие отбросы, выгребные ямы.

В темных, наспех сколоченных клетушках пахнет нуждой и нефтью. У рабочих много детей. Это их беда, и их единственная отрада. Счастье, когда стайка ребятишек встречает главу семьи, радостно повизгивая и заглядывая в глаза. Потом скудная похлебка и кусок черного со жмыхом хлеба. Посасывая соленую, такую вкусную корочку, отец потихоньку молятся за своих детей. Да пошлет им аллах удачу…

Так жили десятилетиями в Сабунчах, Сураханах, на Баилово и Биби-Эйбате.

Единственная радость — фонтан. Мощный, веселый, с многоцветной сверкающей гривой. Обнаженные, перемазанные коричневым жиром люди, танцуя, хватаются за лопаты. А фонтан растет, поднимается все выше, подпирая свод неба, наполняя землю невиданным богатством. Черный дождь золота. Рабочие яростно копают отводы, чтобы не дать золоту убежать на чужой участок, в чужие амбары. От этого зависит курс акций: чем выше фонтан, чем больше разлито нефти вокруг, тем дороже участок.

В такие дни биржа сходила с ума, неистовствовали соседи, исподтишка разрушая земляные плотины. Ошалелые люди носились по конторам и банкам.

Нефть! Нефть! Нефть! Покупали, продавали, рвали.

Нефть уже заполнила и свои, и чужие кладовые, заползает в специально отрытый громадный котлован — резервуар. Фонтан не унимается. Дымчатая шапка его уходит под облака. Рычащая коричневая струя падает в яму, окутанная облаком золотистого тумана. На поверхности зыбко пузырится ажурная вышивка пены. В городе паника!