Страница 82 из 260
Принесли в ведерке замороженное шампанское. Официант выстрелил пробкой, разлил пенящийся напиток по бокалам. Анна подняла свой, улыбнулась одними глазами, шепнула: — За счастье! Вы очаровательны, мой дорогой. Но женщинам с вами будет трудно.
— Скажите, Анна, вы изучали мое досье, чтобы стать ясновидящей?
— Что вы, господин прапорщик, я действительный член тайного общества жрецов оккультных наук.
Щеки Образцовой пылали. Она смеялась весело и неудержимо.
— Вы, душечка, Исламбек, что привезли меня сюда. В этом шуме хоть на несколько часов забываешь о нашей серой жизни.
На эстраде приглушили свет, чтобы лучом высветить певицу. Длинное белое платье, затканное серебристой паутиной, глубокое декольте, вырезы по бокам, открывающие взору восхищенных мужчин две точеных ножки в серебряных туфельках. Образцова с любопытством наблюдала за лицом Исламбека, затем перевела взгляд на шансонетку. Грациозная, словно лилия, Дюпо пела какую-то веселую песенку, бросая в разные концы зала пленительные улыбки.
— Вот что значит француженка. И подать себя умеет, и любить. Бесподобная женщина, правда?
Гром аплодисментов подтвердил ее слова. Мужчины бросали к ногам Дюпо цветы, надрывались в криках «браво». Какой-то толстячок на кривых паучьих ножках подкатился к эстраде, вскарабкался и, схватив руку Дюпо, попытался надеть ей на палец кольцо. Рядом с ним неожиданно оказался офицер, в котором Исламбек узнал князя Лалаева. Поручик схватил толстяка за шиворот и без видимых усилий выкинул в зал. Зазвенела посуда, с грохотом опрокинулся стол, кто-то взвизгнул. Лалаев небрежно отряхнул руки и произнес с пафосом:
— Мадемуазель Дюпо — богиня, и я прошу… Прошу не осквернять ее грязными жирными лапами! — Князь опустился на одно колено и благоговейно поцеловал край платья Элизабет.
У портала, поигрывая маузером, стоял знакомый Исламбеку телохранитель. Задача усложнялась. Скандал с Лалаевым в планы Исламбека не входил, записки отпадали. Надо было срочно что-то придумать.
Пылающая Анна оглядела притихший зал и громко воскликнула:
— Оказывается, в зале ни одного мужчины!
Исламбек налил бокал шампанского, встал и, чеканя шаг, пошел к эстраде. Маузерист подобрался, будто барс, готовящийся к прыжку. В упор смотрел на Исламбека и Лалаев. Исламбек обернулся к залу и, подняв бокал, произнес:
— Уважаемые господа! Я обращаюсь к вам с той же просьбой. Поручик прав, красоту надо беречь. Мы счастливы, что именно в наш город залетела столь дивная птица. Счастлив будет тот мужчина, которому она скажет: люблю! Я хочу повторить слова Ширвани:
Пой, птица, вечно…
В твоих песнях солнце,
Весна, нежная зелень травы
И мечты добрых людей!
Пой, птица, пой…
Ты должна быть
бессмертной…
Исламбек помолчал. Велик Хайям, сказавший:
За один твой поцелуй
Я жизнь отдам!
— Ваше здоровье, Лизабет! — Он залпом осушил бокал и швырнул его на пол. Заиграла музыка.
Анна выскочила из-за столика навстречу Исламбеку. Так же твердо ступая, он вернулся на место. Лалаев спрыгнул с эстрады и крикнул:
— Эй, Каро! Отнеси красноречивому адъютанту градоначальника бутылку шампанского… Это мой презент за его… м-м-м…
Он не нашел подходящего слова, махнул рукой и небрежно развалился на стуле.
* * *
Дома Исламбека ожидала радость. За накрытым столом с Эмилией сидел Ширвани. Дети еще не спали. Они с визгом кинулись на шею Исламбеку.
— А что нам дядя Ширвани привез!
Эмилия, понимая желание друзей остаться вдвоем, увела детей.
Друзья молча смотрели друг на друга и улыбались. Крепко пожали руки. Обнялись. После обычного похлопывания по спине, Исламбек увидел вдруг, что Ширвани уже не смеется, плачет.
— Что случилось?
— Отец.
* * *
Поблекли и растворились в наплывающем свете звезды. Ночной воздух охладил раскалившиеся за день крыши, стены домов, асфальт. Утром Исламбека разбудил крик:
— Ста-ары ве-е-щ пакпа-ем!
Старьевщик ходил из дома в дом, стучался в квартиры, щупал и разглядывал поношенную одежду, долго торговался, сбивая цену. Обиженно уходил, чтобы вернуться через несколько секунд, если у хозяина нервы окажутся крепкими. Кряхтя и постанывая, он выкладывал затертые медяки, двугривенные, в редких случаях серебряный полтинник. Запихивал добычу в бездонный заплатанный мешок и шел дальше. Дом за домом, этаж за этажом, квартира за квартирой.
— Стары вещ пакпаем!
Постучался он и в квартиру Ширвани. Али Гулу замахал на него руками.
— Иди ради бога, иди!
Но старик уперся и потребовал хозяйку, которая сама велела ему прийти.
— Такой кырасивый белый хазяйка…
Выглянула, кутаясь в пеньюар, заспанная Эмилия.
— Что случилось, Али Гулу?
— Да вот, ханум, пришел старывещик. Говорит, вы его звали. Врет он все. Ащи, гет!
[15]
[Гет — уходи, пошел вон (азерб.).]
— Хазяйка! Ты мине на базаре вчера сказал: «Пириходи кы нам дамой, я тибе много старый вещ дам… Пасматри на лицо, выспомни. И давай, что ты хотела пиридавать мине!»
В голосе старика было что-то знакомое. Эмилия пристально всмотрелась. И вспомнила.
— Ах, извините, даи, я только проснулась. Все из головы вылетело. Я сейчас.
Минут через пять она вынесла несколько пар брюк, старые туфли и две неношенные рубашки. Старик жадно схватил вещи, перещупал их, подергал, посмотрел ткань на свет и предложил за все рубль, уверяя, что на этой куче он заработает лишь двадцать-тридцать копеек…
Вышел уже одетый Исламбек. Заметив офицера, старик низко-низко поклонился, быстро сунул вещи в мешок и исчез.
Вскоре донесся отдаленный крик:
— Пакпаем!..
* * *
Ехать на дачу в Мардакяны Тагиев отказался. Просьбы жены не помогли. Ее он отпустил, а сам остался в городе, ждать вестей. На душе было тревожно. Впервые ему пришлось выступать вместе с Нагиевым и Асадуллаевым. Всю жизнь эти зайцы прятались за его спиной, загребая жар из его костра. И сейчас, когда самому их существованию грозила гибель, они ни на что не могли решиться. Ему, старому Гаджи, приходится заниматься всеми делами. Будто ему нужно больше, чем остальным. Да у него, Тагиева, столько миллионов, что хватило бы на покупку города.