Страница 48 из 260
Шаумян в разговор не вмешивался, слушал. Проводник выглядит стариком, одет в старенькую чистую форму. Слова его вовсе не лишены смысла. Правда, судит он со своей колокольни. Но как иначе, если на руках столько голодных ртов?
— Большевики это какие? — полюбопытствовал проводник.
— Ну, Нариманов.
— Нариманов хороший человек. Доктор.
— Азизбеков.
— Слышал его. Правильно говорит, дельно. Он разве большевик? Инженер он!
— Одно другому не мешает. А про Шаумяна слышал? — Аслан хитро стрельнул глазами.
— Он армянин.
— Ну и что?
— Слыхал я, что он только для своих хорошей жизни хочет. Разделить Баку хочет…
— Да ты что, отец? Откуда такие слова взял?
— За что купил, за то и продаю. Говорили, будто он подкуплен. Только не помню кем, — старик перешел на доверительный шепот. — И еще у них в России главный есть, тоже армянин. Ленин. Немецкий шпион! Сам молла говорил недавно в Таза-Пир.
Шаумян расхохотался. Смеялся он так весело и заразительно, что испугавшийся поначалу старик придвинулся к Аслану, а потом осмелел и тоже хихикнул. Потом сильнее, и раскашлялся долгим сухим смехом. С трудом успокоился, взял со столика свой стакан с чаем, подтолкнул Аслана плечом.
— А чего он смеялся?
— Кто? Шаумян?
— Вай!
Стакан выпал из рук и разлетелся вдребезги. Старик, дрожа, достал из кармана видавший виды платок и кинулся вытирать туфли Шаумяна. Тот поднял проводника и усадил его рядом.
— Что с вами?
— Он сказал… Он сказал, что вы и есть тот Шаумян!
— Он правду сказал.
— Вай!
Старик привстал и испуганно оглядел Степана Георгиевича.
— Может, ты и армянин, но не Шаумян, — он успокоился и вдруг рассмеялся. — Хитрец. Ха-ха-ха! Шаумян он не такой. Он другой совсем. Ха-ха-ха. Ну и шутник! — Он покачал головой и пошел за веником, прислушиваясь к тому, что делается в купе, где заперты бандиты… Что-то подозрительно тихо, из щели несет свежим ночным воздухом. Неладно что-то. Старик вызвал Аслана, шепнул ему на ухо. Аслан взял наган.
— Вы куда? — остановил его Шаумян.
— Старик уверяет, что наши «визитеры» сбежали.
— Пойдемте, — Степан Георгиевич вытащил из кучи отобранного оружия маузер.
Купе было пусто. В выбитое окно со свистом врывался ветер.
Аслан расстроился.
— Надо было связать.
Они вернулись к себе, прикрутили фонарь и легли не раздеваясь. Поезд шел без остановок, укачивало. Степан Георгиевич повернулся на бок и скинул туфли.
— Аслан, если не хотите спать, расскажите о себе.
— А что рассказывать, Степан Георгиевич? Пока в моей жизни не было ничего интересного.
— И все-таки.
— Отец был простым крестьянином, а меня хотел вывести в люди. Дома отказывал себе во всем, чтобы молла научил меня читать, писать, считать. Потом отец решил перебраться в Баку. В селении почти все отбирали беки, думал, что в городе будет полегче. Мне было девять лет. Распродали все и приехали в Баку. Отец устроился на промысел в Балаханах, жили в семейном бараке.
Вам не надо объяснять, что это такое. Страшно вспомнить! Вечные, скандалы, грязь, пьянство, болезни, смерти… Мать и сестра умерли, мы остались с отцом. Он стал пить, я бродил по городу. Как-то в Маиловском театре понадобился мальчишка-курьер. Я попался под руку. Спал за кулисами. И любил театр. Актеры обращались со мной ласково: учили русскому в немного по-французски, дарили конфеты, приносили из дома одежду, костюмерша перешивала ее на меня. Я не пропускал ни одного спектакля, многие роли знал наизусть, страстно мечтал когда-нибудь сыграть на этой сцене настоящую роль.
Однажды заболел мальчик, который исполнял роль маленького принца в дурацкой мелодраме. Нужно было искать замену или возвращать зрителям деньги. Я пошел к режиссеру я прочел перед ним наизусть всю роль. Он был потрясен. Через десять минут меня загримировали, нарядили, припудрили и вытолкнули на сцену… Не помню, что и как я играл в тот вечер. Наверно, не так уж плохо — зрители хлопали, а директор после спектакля подарил мне шоколад.
И пошло. Меня учили носить костюмы, танцевать, драться на шпагах. А главное — читать и любить книги. Роли мне поручали разные, но почти все я играл с упоением. Наверно, потому мне многое давалось легко: я схватывал образ целиком — мысли, костюм, походку. Так пролетело восемь счастливых лет. Отец приходил домой все реже, а однажды пропал. Я нашел его уже на кладбище. Тогда мне уже платили деньги, и я снимал небольшую комнатку на Чадровой. Играл и продолжал учиться играть по-настоящему. Мне придумали псевдоним: А. Крылатов. Однажды я репетировал роль Ромео. Джульетту должна была играть совсем юная актриса. Она приехала к нам из Ростова. Тонкая, трепетная, добрая. Мы встретились и решили не разлучаться…
И тут война. Я, как дурак, сам ушел на фронт. Уже в окопах узнал, что у меня родилась дочка. Тамилла. Дальше… Фронт — смерти, фронт — госпиталь. В армии заново передумал всю свою жизнь. Повезло — встретился с настоящими людьми, вступил в партию. В конце шестнадцатого года заболела жена. Я приехал поздно, застал одну дочь. — Аслан умолк.
Шаумян тоже помолчал, спросил:
— Где она сейчас, дочь?
— У старшей сестры в Шемахе… Получил задание комитета, дезертировал и попал к Тер-Габриэляну. Остальное вы знаете.
* * *
Часов в десять утра их разбудила артиллерийская канонада. Поезд стоял. За дверью слышался взволнованный голос проводника. Аслан вскочил, скинул крючок и открыл дверь. Вбежал проводник — бледный, с трясущимися губами.
— Вай, аллах! Что стало с людьми. Нет бога для них. Их покарает собственная жестокость.
— Что случилось? — спросил Аслан.
— Разве не слышите? Это из пушек стреляют по эшелонам русских солдат, возвращающихся на родину. Из земли кровь сочится. Они убивают нашу землю…
Шаумян уже бежал но насыпи. Аслан прыгнул за ним. Взрывы приближались. Когда они добрались до станционных строений, все было кончено. Развороченные теплушки, изуродованные тела, обрывки шинелей, оружие…
Дальше их не пропустили. Подходы охраняли какие-то люди с винтовками.
Шаумян подошел к одному.
— Кто командует этой?..
— А тебе что? Ты кто такой? Эй, Мамед-ага! Отведи их в штаб, пусть разберутся.
Шаумяна и Аслана окружили. Пожилой человек в черкеске на ходу обернулся, крикнул повелительно:
— Пока я их отведу, соберите оружие.