Алиби не будет

Шаумян рассеянно кивнул. Все его мысли были в Тифлисе. Как получилось, что грузинские меньшевики сумели опередить Кавказский краевой комитет — тифлисских большевиков? Захватили огромные запасы оружия в безалаберно и даже вредительски плохо охраняемом арсенале. Два дня настоящего сражения, которое выиграли меньшевики. Все правительственные учреждения — почта, телеграф, банк, казначейство — захвачены и охраняются усиленными нарядами контрреволюционных народогвардейцев. У главного телеграфа — баррикады, дворец, где заседает меньшевистско-эсеровское правительство, окружен пушками и пулеметами. Не секрет, что Жордания и Гегечкори предатели. Им захотелось государства для себя. Стоило вспыхнуть пожару, как налетели консулы и представители иностранных миссий. Нашлись и советчики. Каждый широко открывает карман — берите, дорогой, потом вернете. А втихомолку мешки готовят… Как бы не так! Но упустить арсенал, позволить разгром большевистских редакций, арест сотрудников и видных членов партии…

Шаумян скрипнул зубами. Обидно, очень обидно! С таким трудом завоевывали каждый миллиметр власти и сразу отдали… километры. Ладно, спать, — сказал он себе. — В дороге надо отдохнуть. Если позволят обстоятельства.

— Аслан, вздремну немного!

— Конечно, Степан Георгиевич. Последние дни я только и делал, что отсыпался.

Шаумян уже спал. Впервые Аслан видел его лицо так близко. Скульптурное лицо — мягкое и волевое. Шапка темно-каштановых непокорных волос, тонкое лицо, усы, бородка. По лицу спящего и сейчас пробегают тени. И спит неспокойно.

Они заняли купе 1-го класса. Пассажиров в вагоне было немного. Больше ехало в третьем. Там действительно кого только не было. Крестьяне, мелкие торговцы, подозрительные типы с оттопыренными карманами. Мешки, набитые хурджины, плетенки.

На всякий случай Аслан закрыл дверь на крючок. На одной из станций дверь дернулась, в щелочку просунулась узкая полоска железа. Кто-то пытался скинуть крючок. Аслан прижал стержень к косяку и согнул под прямым углом. Вытащить железку без шума уже не удастся. За дверью приглушенно выругались, потом шаги удалились.

За окном сгущалась темнота. Поезд шел медленнее. Вагоны постукивали, скрипели, раскачивались. Паровоз пыхнул еще раз-другой и замер. По насыпи бежали люди. Видимо, торопились на посадку.

Аслан незаметно выглянул. Почти прямо против купе стояли трое и посматривали в их сторону. Надо быть настороже.

Поезд, наконец, вздрогнул и пополз. Вагон опять закачался, как на волнах. Шаумян проснулся, несколько мгновений лежал не шевелясь, рывком опустил ноги на пол и сел. Движение рукой, волосы почти причесаны.

— Вы что, Аслан, не хотите вздремнуть?

— Пока нет. Собственно я дремал. Такая колыбель, как наша, укачает не хуже матери. Хотите чаю?

— Разносили?

— Кому да, кому нет. Но вам сейчас принесут.

Аслан резко открыл дверь, надвинул папаху на лоб. Он был в одежде зажиточного крестьянина.

— Эй, как там тебя! — зычно гаркнул он. — Чаю господину, и быстро!

Он встал у двери, раздвинув ноги и уперев руки в бока. Высунулся проводник, увидел нахмуренное лицо Аслана и спрятался обратно. Минуты через две он принес на подносе четыре стакана чая. Поклонившись Аслану, вошел в купе, еще ниже поклонился «господину».

— Есть сахар, булочки, — шепнул он. — Если изволите, принесу.

Присаживаясь к столику, Аслан милостиво кивнул.

— Изволим! Что есть, неси.

Проводник заулыбался и послушно вышел. Шаумян неодобрительно покачал головой.

— Зачем вы так, Аслан?

— Есть на то причины, Степан Георгиевич. И боюсь, достаточно серьезные.

В дверях стоял проводник с кусочками сахара на подносе, за его спиной — те трое. Один из них с трудом жевал булку, в руках у другого — головка сахара. Третий — верзила с густыми усами и маузером на боку, — небрежно толкнув проводника, шагнул в купе.

Начищенные сапоги, синие галифе со следами лампас, пестрая рубашка поверх брюк, через плечо на ремешке — расстегнутая коробка маузера… Он кинул в рот целую пригоршню мелко наколотого сахара и смачно захрустел. Тяжелый взгляд скользнул по одному, по другому, задержался на черном портфеле. Сглотнув сахар, он схватил стоящий на столике стакан и одним глотком осушил его.

Рука, опускавшая стакан, на секунду повисла в воздухе, Аслан мгновенно поймал ее и рывком вывернул. Верзила заорал. Маузер перешел к Аслану. Он уперся ногой в маячивший перед ним зад верзилы и пихнул его в коридор. Кто там упал, он не видел, но на всякий случай спустил курок. Хлестнул выстрел. Вскрикнула женщина.

Аслан выпрыгнул наружу. Верзила лежал на полу, притворяясь мертвым. Второй так и застыл с куском булки в зубах. Третий тянул из-под тулупа оружие. В дверях появился Шаумян. Вдвоем они обезоружили бандитов и заперли их в соседнем пустом купе. Все произошло так быстро, что пассажиры ничего не поняли.

Минут через пять они снова сидели за столиком. Проводник принес свежий чай, коробочку с сахаром, булочки. Подумав, Аслан вытащил из кармана полушубка сверток: кусок мяса, полбулки хлеба, сыр, несколько луковиц.

— Запасся на всякий случай, — пояснил он.

Пригласили к чаю проводника. Тот изумленно поглядывал на Аслана.

— Вай, аллах! Настоящий пехлеван, — восхитился проводник, но от угощения отказался.

— Скажите, почтенный, — спросил Степан Георгиевич, — вы сами в Баку живете?

— Конечно. На Персидской улице. У меня домик маленький, старый. Вот-вот упадет. А семья, слава аллаху, одиннадцать человек. Все рты раскрывают, только успевай. Эх, жизнь… Пятьдесят один год прожил — ни одного светлого дня. Вечная нужда, вечная нищета. Двоих уже небо взяло, остальные сейчас с голода пухнут. Достану немножко муки, жена булочек испечет, чурек. В поезде продам, что-нибудь привезу. Здесь дешевле бывает.

— Скажи, даи, ты ведь рабочий. С кем ты, в какой партии?

Проводник непонимающе посмотрел на Аслана.

— Не знаешь, что такое партия? Ну, допустим, есть большевики, меньшевики, эсеры, мусават, дашнаки. Слышал?

Проводник кивнул.

— Кто их знает, от кого толку больше. Все хорошие и все плохие.

— Это как? — не понял Аслан.

— Просто. Власти меняются, речи одна другой слаще. Вприкуску пить, сахару не нужно. А у нас, как был зад неприкрытым, так в остался. Голодаем еще больше. А ты что, партийный?

— Из большевиков я.