Алиби не будет

Временно «овдовевшая» Светлана часами сидела у окна, с грустным интересом разглядывая экипажи, туалеты дам, мерцающие огни вечерней улицы. До слез было жалко себя, собственной уходящей молодости. Дорогое, в серебряной раме зеркало беспощадно высвечивало первые признаки увядания — дряблую кожу лба, морщины у губ. Она искала в своем прошлом нечто такое, что давало ей право сверху вниз смотреть на эти роскошные экипажи, на расфуфыренных дам. Увы, ничего такого в памяти не осталось — пьяный хохот гостей за уставленным едой столом, пошловатые комплименты, пьяное лицо Джунковского. Как она ненавидела сейчас эти насмешливые глаза, узкий лоб, острый подбородок.

Раньше она уважала — пусть не любила, но уважала мужа. Он казался ей человеком с идеалами, искренне стремящимся к высокой цели. Господи, чего он добивался? Неужели только должности? И что с ним будет теперь?

Нет, все не так, твердила она себе, он человек честный. И она должна пойти к этому чекисту, убедить его в том, что муж заблуждался. Наконец, если быть объективным — услуга за услугу. Она выдала им Джунковского и Иванова, пусть и они сделают что-то для ее мужа.

Светлана долго рассматривала в зеркало свое невеселое лицо, потом сняла трубку и решительно назвала номер Карабаглы.

— Это я, Ермакова. Мне необходимо видеть вас. В любое удобное вам время. Благодарю.

Она вернулась к зеркалу и, сбросив пеньюар, с удовольствием занялась фигурой. Нет, все не так скверно — высокая грудь, узкая талия, округлые бедра.

Войдя в зеркальный зал, где совсем недавно принимала гостей Сона-ханум Тагиева, а сейчас располагалась контрразведка, Светлана увидела Исламбека, и ей показалось, что со времени их встречи прошло всего несколько часов. Еще она уловила, что он рад ее приходу. И она тут же подумала, что он, в сущности, милый и очень достойный молодой человек. Она ощутила подъем и то особое волнение, которое, она знала, делало ее привлекательной.

Может быть, раньше, чем Исламбек увидел ее, он ощутил запах сирени. Это был запах Эмилии. Странно, но Светлана и внешне чем-то напоминала ему Эмилию.

Ермакова подошла совсем близко и взглянула ему в глаза.

— Я хочу просить вас о муже, — сказала она тихо, досадливым жестом откинув вуалетку. — Поверьте, я знаю его хорошо. Он честен, искренне любит народ. Да-да, слишком доверчив, наивен, но честен.

«Как хорошо, что она с этого начала», — Исламбек был почти благодарен ей, наваждение исчезло.

— Народ? Любит народ? — Исламбек покачал головой. — Слишком легко, Светлана Тихоновна, вы бросаетесь такими серьезными словами. Народ может простить человеку заблуждение, но не злой умысел. Это вы понимаете? Ваш муж — убежденный враг советской власти и пролетарской революции. «Кон-тра», как говорит народ.

— Нет-нет, — она закрыла лицо руками, словно защищаясь от этих страшных слов. — Александр Андреевич — лишь пленник своих путанных идей, не больше. Потому-то я прошу вас о снисхождении. Чтобы вы освободили мужа под… — Она с надеждой взглянула на Исламбека: — Под мое честное слово. Смешно, конечно, я сама понимаю, но это правда. Я верю и Саше, и вам. Вам — потому, что вы человек справедливый и понимающий. Я знаю, конечно, как трудно верить всему, что говорится в этой обстановке, но… — Она откинула голову, и он увидел в узком вырезе темного платья гранатовый крестик. Крестик этот касался груди в том месте, где едва обозначилась ложбинка.

Светлана вдруг умолкла, почувствовав, что он ее почти не слушает.

Что это: игра — ловкая и искусная игра, на которую способна лишь очень хитрая и коварная женщина? Или она действительно так чувствует? — думал он. — Она не в первый раз говорит что-то о душевной боли, о раздвоенности. Слова? Но какую цель она преследует: совратить меня? Наивно. Тогда что? А если рискнуть: позволить ей присутствовать при разговоре с мужем? Пожалуй, ни с кем другим я бы на это не решился, признался он себе, а с ней…

Он рванул телефонную трубку.

— Аслан? Ермакова ко мне. Пожалуйста.

Светлана удивленно вскинула брови и встала.

— Мне уйти?

— Почему же? Просто пересядьте туда. — он показал на тяжелую портьеру в глубине кабинета. Сидите и слушайте. Только молчите, не делайте неосторожных движений. Я буду вести допрос при вас.

Лицо ее чуть порозовело, но она не колебалась. Встала, мягко отодвинула тяжелую ткань. Ввели Ермакова. Он смотрел прямо перед собой, высоко держа голову.

— Я к вашим услугам, гражданин уполномоченный.

— Садитесь, пожалуйста.

Арестованный сел и сказал резко:

— Прежде чем отвечать на вопросы, я хотел бы спросить вас… Это разрешено вашими законами?

— Спрашивайте.

— Что с моей женой?

— Она освобождена.

— Любопытно. Очень любопытно. Чем объяснить столь удивительную для этого учреждения снисходительность? — Ермаков понимающе ухмыльнулся.

Исламбек покраснел, но ответил почти спокойно.

— Вы не хотели бы прежде всего узнать причины вашего ареста?

— Я убежден, что вы совершили беззаконие.

— Заблуждаетесь, гражданин Ермаков. Вы арестованы потому, что участвовали в подготовке контрреволюционной акции Иванова — Джунковского. У вас есть возможность честно признать свою вину. Я получил указание товарища Джапаридзе еще раз допросить вас.

— Разумеется, с пристрастием! — усмехнулся Ермаков. — Все ясно…

— Неужели у вас не хватает мужества сказать правду?

— Мне не в чем каяться. Я уже объяснил комиссару Джапаридзе, что следствие просто пришивает мне Иванова и Джунковского. Я не имею к ним никакого отношения.

— Вот как? А Иванов и Дегтяревский связи с вами не отрицали. Отнюдь.

Арестованный сидел спиной к портьере и не мог видеть, как она шевельнулась. Исламбек напрягся «Неужели выйдет? Нет, не должна».

— Вот что, Александр Андреевич, бросьте эту комедию. В прошлый раз вы вели себя иначе. Вам стало плохо. В конце концов ваше запирательство лишь затягивает время. Мы хотели уточнить, во-первых, роль английского консула в этом заговоре, и, во-вторых, имена остальных его участников. Ведь вас было довольно много. Например, Голубицкий.

— Думайте, как хотите, — отрезал Ермаков. — Я ничего не знаю ни об английском консуле, ни о самом заговоре.

— Жаль. Однако ваша жена, Светлана Тихоновна, говорит об этом иначе. Скажу вам откровенно: она признала свои заблуждения.

Ермаков побледнел и сжал пальцами горло. В его глазах Исламбек отчетливо увидел страх.