Алиби не будет

— Ислам, — прошептала она, — мы плывем на каком-то дивном корабле. Он весь в белоснежных парусах. Летит как птица. Флаг с золотистым солнцем, вокруг синие-синие волны. Раньше я любила Бетховена, Моцарта. Сейчас предпочитаю Шопена. Слышишь? Мы летим по волнам, а вокруг голубая музыка. Это, наверно, счастье… Боже, как хочется простого человеческого счастья. Чтоб не было слез, криков, убийств, болезней, только цветы и улыбки. Ислам! Я хочу, чтобы наш сын был похож на тебя.

Исламбеку показалось, что она плачет. Он осторожно взял ее руку и поднес к губам.

— Не знаю, какого бога благодарить за то, что встретил тебя…

— Тс-с… Это я благодарю кого-то там, наверху, за встречу с тобой. — Они долго молчали, потом Исламбек попросил:

— Расскажи о заседании. Драка была?

— Не то слово. Особенно после выступлений Нариманова и Шаумяна. В зале словно с ума посходили. Когда Степан Георгиевич сказал о своих полномочиях, холеный Гайк истерически заорал: «Наместник Ленина граф Шаумян!» Степан Георгиевич, конечно, не остался в долгу! «Только в вашем положении политического трупа, Гайк, можно придумать такое. Не подражайте Савинкову, Гайк».

Исламбек улыбнулся.

— Представляю его настроение.

— Еще бы. Зал взорвался. Потом разошелся Садовский. Нет, мол, на Кавказе Советской власти. Вы ее узурпировали. Каждая нация хочет самоопределиться, у каждой нации свои задачи.

— Мерзавец.

— Ты знаешь, сбить Шаумяна трудно. Он спокойно объяснил, что Баксовдеп избран рабочими и является оплотом Советской власти на Кавказе. Недалек день, когда поднимутся Грузия, Армения и весь Азербайджан. Что творилось в зале! Алеша долго не мог добиться тишины. Тогда на трибуну поднялся Нариманов.

— О, его-то они боятся. Ненавидят, но боятся.

— Ты прав. Доктор выразил удовлетворение по поводу того, что в зале присутствуют Топчибашев, Сафикюрдский, Расул-заде, Тер-Каджарянц и, следовательно, есть возможность побеседовать публично и откровенно. Затем он сказал, что некоторые из сидящих здесь распространяют провокационные слухи о том, что Ленин — агент Германии, а Шаумян дашнак. И тут же задал вопрос правым: скажите, товарищ Гюльдаханян, состоит ли в вашей партии Степан Георгиевич? Зал замер. Гюльдаханян встал и громко заявил, что Шаумян большевик. Никто и не пикнул.

Нариманов продолжал.

— Надо обладать мужеством, чтобы выйти к трибуне и открыто сказать: я, мол, представляю Тагиева, получаю у него жалованье, или я — монархист. Тогда все стало бы ясно. У нас, говорит, все имеют право голоса — русские, мусульмане, армяне, евреи. Никто никого не тянет насильно в большевики. Но кто бы ты ни был: дашнак, мусаватист, эсер или меньшевик, ты должен честно бороться за свои идеи, а не заниматься фарисейством.

— Понимаешь, зал слушал его предельно внимательно. И тут он прямо спросил: кто хочет, чтобы в Баку пришли турки, немцы, англичане? Если в зале есть такие, пусть встанут и обоснуют свою идею, а не обманывают народ. Пусть помнят, что гнев народа может быть страшен. — Эмилия помолчала. — Я рассказываю, конечно, только самое главное. Но выступление доктора было потрясающим. Таким, как Топчибашев, Сафикюрдский, Гюльдаханян, Расул-заде ничего не оставалось… Они встали и сделали вид, что демонстративно покидают зал.

— Пошли докладывать хозяевам, — усмехнулся Исламбек, — как Нариманов расправился с ними. Но они вернутся. Их надо бить не словами, а оружием.

— Ты почти повторил слова Азизбекова.

— Все эти заседания, как говорит Аслан, лишь пролог к жестоким боям.

— Я это чувствую, и мне страшно за тебя, детей.

— Ничего, мы выстоим.

Они уснули, когда сквозь шторы пробивался рассвет.

Глава VII.

Тучи сгущаются

Центр Мардакян начинался за высокой каменной стеной летней резиденции Гаджи Зейналабдина. Скромный двухэтажный дом был не менее удобен, чем дворец на Горчаковской. Для него, Гаджи Зейналабдина, дача была не просто райским уголком, удаленным от городской жары и суеты. Здесь назначались тайные аудиенции, важные советы, а то и светские приемы нужных людей.

И все же старика тянуло порой в глухую тишину угловой комнаты — к предрассветному щебету птиц в густой листве карагачей. Рядом шевелилось море, терпко пахло влажным песком и солоноватым ветром. Бесшумно входил слуга, ставил стакан крепкого индийского чая, помедлив несколько секунд в ожидании приказаний, удалялся.

Гаджи молчал. В его бесстрастных глазах время остановилось, трудно было понять, что радует и что тревожит старика, о чем он думает под сухое пощелкивание четок.

Мусаватисты, уверенные в поддержке турок и немцев, решили перенести штаб в Баку, в здание Исмаилие. Но группа, возглавляемая генералом Талышхановым, была прямо на вокзале арестована красногвардейцами.

Помощь пришла неожиданно. Нариманов, приняв несколько депутаций, уговорил Джапаридзе освободить генерала из-под стражи. Тагиева это заинтересовало чрезвычайно. Начало перелома? Правда, Халилбек обещал, что не будет заниматься военными делами и уйдет в отставку. Однако Нариманов и Джапаридзе отнюдь не простаки. Они наверняка знают, где обосновался генерал и чем он занимается. Тем более, что сюда, на дачу, частенько приезжают вооруженные люди: и по одному, и группами.

Тагиев не ошибся. Тер-Габриэлян, получив сообщение, сразу же доложил Нариманову и Джапаридзе о подозрительной возне в Мардакянах.

— И давно это началось? — спросил Джапаридзе.

— Визиты резко участились в первых числах марта.

— Чего же вы ждете? Немедленно опечатайте дом Гаджи Тагиева и поставьте охрану. Пора этому старому дьяволу понять, что в Баку Советская власть. Азизбекова надо нацелить на эти мусаватские сборища в Мардакянах. И еще, генацвале. Поручи Аслану выяснить — и как можно скорее — с чем связано это оживление. Говорят, брат Исламбека получил повышение — дали ему поручика и состоит он теперь при Тагиеве.

— Подумаешь! Могут сделать его и полковником. Погоны-то нынче дешевые.

— Ладно, действуй. Боюсь, что сейчас не до шуток.

Выйдя из кабинета, Тер-Габриэлян закрыл глаза. Вторые сутки без сна. Если ночью он выполнял обязанности комиссара по борьбе с контрреволюцией, то сейчас его ждали люди, пришедшие на прием к комиссару по нефти, ее добыче, вывозу и реализации. В спокойные минуты Джапаридзе шутил: «Ты брат, почти бог! Один в двух лицах, и в каких лицах…»

* * *