Черный жемчуг

Мне очень хотелось как-нибудь помочь ей. Я доложил обо всем начальнику особого отдела дивизии. Он разрешил определить эту женщину в медсанбат. Звали ее Екатериной Голощаповой… Шли дни. Отогрелась она у нас, стала хорошо работать. Иногда я навещал ее. Гордая была, молчаливая. И… красивая. Офицеры наши зачастили в медсанбат. Не скрою, я тоже пытался ухаживать за ней. И не знаю, может быть она больше доверяла мне… А может быть из чувства благодарности… Но к моим ухаживаниям отнеслась благосклонно. Я поверил ей.

И вот, наконец, в декабре сорок четвертого дивизионная радиостанция приняла срочную шифровку из штаба фронта. Радиограмму расшифровали. Трудно было поверить: из Москвы сообщали, что в одной из дивизий нашего фронта действует немецкий агент. Женщина! Агентурная кличка «Магдалина». Настоящее имя Луиза Летгер, И что она в течение длительного времени передает секретную информацию в «Абвер», в армейскую разведку немцев Прилагался словесный портрет разведчицы. Предполагалось, что агент будет пробираться в глубокий тыл советских войск.

Чем больше вчитывался я в описание внешности агента… Я даже боялся поделиться с кем-нибудь своими подозрениями. Выходит, я сам пригрел шпиона? Помогал, заботился, устраивал. Надо было немедленно рассказать обо всем начальнику особого отдела. Собственно, о шифровке он, конечно, знал… Но кому может в голову прийти? Я решил проверить сам. Вечером пошел в медсанбат. Он находился недалеко, в Естергоме. На всякий случай взял с собой ординарца. Мало ли что… Но Голощаповой ни в медсанбате, ни дома не оказалось. Мы засели в кустах под окном ее квартиры. Ждем. Смотрю, в окне вспыхнул свет. Я поднялся, осторожно заглянул. Вижу: она, Екатерина, мечется по комнате, что-то засовывает в санитарную сумку. Хлопнула дверь. Вышла, оглянулась. Идет, все старается в тени держаться. Мы за ней. Остановилась у небольшого дома и шмыгнула в калитку. Мы подкрались к окну и видим: Винокуров с ней! Да, тот самый, что отговаривал меня на дороге. Сначала мне даже легче стало. Черт подери, думаю, «вышел на след» тайного свидания с лейтенантом! Хотел уже было уйти, но вдруг вижу, они зарядили пистолеты, а в санитарную сумку вложили какие-то бумаги и маленький радиопередатчик. Я был потрясен. Значит, действительно, пригрел гадюку. Раскис, дурак, чуть нюни не распустил тогда на дороге. А теперь она собирается улизнуть.

Ординарец был не из робкого десятка. Взяв оружие на изготовку, мы распахнули дверь. «Руки вверх!» — крикнул я. Но в это время Голощапова выстрелила, не вынимая руки из кармана. Винокуров бросился к лампе, но ординарец дал по нему очередь из автомата. Я прыгнул на Голощапову, вывернул ей руки, держу. Как потом выяснилось, у нее в воротник гимнастерки ампула с ядом вшита была. На выстрелы уже бежали. Взвод охраны был недалеко.

Смотрю, полковник наш вбегает — начальник особого отдела. Я доложил ему. Представил, как надо, «Магдалину». С какой ненавистью смотрела она на меня. Потом я потерял сознание — в бедро она меня ранила. Вот и все. Это случилось перед самым днем моего рождения. Двадцать второй пошел…

Заур умолк. Марита нетерпеливо спросила:

— Ну, а потом, что было потом?

— Потом меня арестовали на двадцать суток… с правом лечения в медсанбате. Пулю извлекли, отчитали, как следует. Выяснилось, что Винокуров давно работал на немцев, я выход Луизы на шоссе, возмущение Винокурова — все это было отлично сыгранным спектаклем. Специально для сентиментального дурака. Я часто вспоминаю эту «Магдалину». Всегда, когда какая-нибудь стерва плакать начинает…

Акперов задремал. Рассказ утомил его. Марита бесшумно встала, вышла на открытую веранду. Ночь была на исходе. Над верхушками деревьев розовело небо. Свежий предрассветный воздух бодрил. Долго стояла Марита у каменных перил и не заметила, как рассеялась утренняя дымка, что-то пискнуло в ветвях раз, другой… И вот уже заверещали воробьиные стаи, приветствуя зарю. Утро вступало в свои права. Где-то далеко прозвенел трамвай. Марита возвратилась в палату. Здесь было еще темно. Она нагнулась к Зауру. Он не спал.

— Хорошо там?

— Да, я только встала, — растерялась она.

— Но я же все видел… Что ты так долго?

Марита смутилась.

— Слушала ночь, думала…

— О чем?

— О том, какая я счастливая. Такая счастливая!

— Спасибо тебе. — Он прижал ее ладонь к губам. — Знаешь, я, наверное, уже здоров, хочу утром встать, заглянуть на работу хоть на полчаса… Я же не болен. Подумаешь, пуля. Ее же извлекли.

Марита энергично запротестовала.

— Ни за что! Как будущий хирург, я категорически возражаю. Понятно?

— Только как хирург? — хитро улыбнулся он.

— Почему? Не только…

— А как еще?

Она прижалась щекой к его лицу.

— Не могу, — сказал Заур. — Не смогу больше без тебя…

— А я…

— Помоги мне подняться, прошу тебя.

— Не надо. Потерпи до утра. Снимут швы.

— Хорошо. Но только до утра.

…Сергей Николаевич ворвался в палату, широко распахнул дверь, веселый, возбужденный.

— Ну как себя чувствует наш герой?

Заур жалобно спросил:

— Сережа, я долго буду еще томиться в заключении?

Ковшов рассмеялся.

— Ну, что ж, посмотрим.

Марита помогла снять повязку с раны.

В это время в палату вошла Пери-ханум. Поздоровалась, опустила на тумбочку плетеную корзину.

Сергей Николаевич мягким пальпированием стал проверять окружность раны. Заур поморщился.

— Смотрите, Марита, опухоль исчезла, но краснота есть еще. Швы сегодня снимать нельзя, а встать можно.

— Сергей, — не унимался Акперов. — Я серьезно. Не могу, скоро, одеревенею.

— Нет, вы только послушайте, Пери-ханум, как он хнычет! Будто самое главное для него вырваться отсюда! Знаю, знаю, уже к работе прицеливается, все шепчется с Агавеловым. Дудки, брат.

— Уж он такой, — покачала головой Пери-ханум. — Сейчас вскочит с постели и побежит в свою милицию. Характер…

— Сергей, Сережа, — просил Заур.

— Во-первых, я тебе не Сережа, а лечащий врач, следовательно, самое прямое твое начальство сейчас. Рана еще не зажила, резкие движения тебе противопоказаны.

— Да ничего не будет, слушай. Все позади уже.

— Позади? Друг мой, медицина не оперативная работа. Мне лучше знать. Верно я говорю, Марита?

Она кивнула.

Заур сокрушенно махнул рукой, обиженно замолк. Сопротивление было бесполезным.

— Ну вот и отлично, — сказал Ковшов.