Черный жемчуг

15. ЗАУР И МАРИТА

Марита закрыла томик Льва Толстого, посмотрела на задумчиво молчавшего Заура и поднялась со стула. Ей захотелось подойти к распахнутому окну, за прямоугольным вырезом которого сонно шелестел дождь, пахло прохладной влажностью земли. Совсем как в Риге. Рига! Почему ей вдруг вспомнилась Рига? Почему ей так грустно? Когда она услышала от Эдуарда, что Заур ранен, она почти физически ощутила его боль, ее бил озноб от одной мысли, что жизнь Заура в опасности. Никогда она так остро не понимала, что Заур для нее больше, чем просто человек, вернувший ей доверие к людям, любовь к жизни, желание быть счастливой. И вот он, Заур, рядом. Ее Заур. Как спокойно ей рядом с ним. Вспомнила, как сама лежала на больничной койке, как пришел он тогда, вложил в ее ладонь солнечные дольки мандарина. Тогда он впервые сказал, что любит, «несмотря ни на что». Сколько мужества было в самом этом признании. Кем она была в глазах окружающих? «Соучастницей преступления…». А он именно тогда подарил ей свою любовь. Как же она могла сомневаться в Зауре? Только потому, что прервалась переписка? Может, сейчас в ней еще жив отголосок былого недоверия? Почему ей так грустно? Она обернулась: Заур смотрел на нее, улыбаясь.

— Ты что? — спросила Марита.

— Да так… Знаю, о чем думаешь. Сказать?

— Скажи.

— Ты сейчас думала о Риге и еще обо мне. Вот, мол, встретила его на свою голову. Не так?

Марита подбежала, прижалась к его груди.

— Все угадал, мой волшебник, кроме одного: я думала о том, за что мне выпало такое счастье?

— Ну, это просто — подвернулся, вот и полюбила.

— Подвернулся? Ты шутишь, конечно?

— Шучу, милая, шучу, — он обнял ее.

Они замолчали, боясь спугнуть словами нахлынувшую нежность.

Несколько дней подряд Марита дежурила в палате Заура. Пери-ханум внезапно заболела, врачи запретили ей выходить из дому, и на Мариту легли все заботы по уходу за больным, которому еще нельзя было вставать. Она строго следила за его режимом, всячески отвлекала от дел и забот, читала вслух «Войну и мир», книгу, которую они оба любили…

Вечерело. Ветерок вдохнул в палату запахи влажной листвы, дыма. Марита зажгла ночник у кровати. Матовый плафончик слабо высветил углы.

Заур притянул Мариту за руку.

— Посиди со мной.

Она присела на краешек койки. Чувствовала, Заур хочет что-то сказать ей. Помолчав некоторое время, он действительно заговорил.

— Я слушал Толстого и мне невольно подумалось, что люди иногда жестоки к предмету своей любви. Почему-то меня раньше не так трогала история любви Ростовой и Болконского. Говорят, Толстого можно заново открывать до конца жизни. Я вот сейчас, как впервые. Может от того, что ты прочла… Скажи, ведь Наташа по-настоящему любила князя Андрея. Верно?

— Да, конечно, — еще не совсем понимая Заура, кивнула Марита.

— Почему же тогда Анатолий Курагин смог так легко вскружить ей голову? Или вот — Наташа признается Соне в том, что любит Курагина чуть не сто лет, заявляет Пьеру, что она недостойна его и затем просит прощения у раненого Андрея! Кого же все-таки любила Ростова и любила ли она вообще? Ты думала об этом когда-нибудь, Марита?

Марита поняла Заура.

— Наташа любила только Андрея! Но в юном сердце ее было не столько любви к Болконскому, сколько ожидания любви, страстного желания откликнуться, пойти навстречу большому чувству, кого-то жалеть, страдать, ради кого-то жертвовать всем. Вот тут и появился Курагин. Не знаю… Может, ошибаюсь…

— Как сложно все это, — задумчиво произнес Заур. — И как необходима нам верность близких. Иногда приходится дорого платить за ошибки. Знаешь, мне вспомнилась одна история, которую я никому еще не рассказал. Я однажды ошибся, очень ошибся. Стыдно вспомнить, давнее дело, на фронте еще случилось. Думал, никто не знает. Но один раз мне напомнили. Когда взяли в уголовный розыск… А было это шестнадцать лет тому назад. Я служил тогда в армейской контрразведке…

Заур заволновался, привстал было с койки. Марита мягким движением заставила его лечь.

— Пуля, которую извлек Сергей из моей ноги, не первая. Первую пустила в меня женщина. Да-да, женщина, красивая, умная.

Марита насторожилась.

— Я неважный рассказчик, но хочу, чтоб ты знала. Тогда я был на 3-м Украинском… В декабре сорок четвертого мы вышли к Дунаю, заняли город Естергом и, соединившись со 2-м Украинским, окружили столицу Венгрии — Будапешт. Командование не хотело жертв и предложило немцам переговоры. Фашисты застрелили наших парламентеров. Не успели мы пережить гибель товарищей, как произошло другое событие, которое потрясло меня… Наша армия, прорвав немецкую оборону на линии Одесса — Львов, двинулась к Карпатам. Фашисты драпали вовсю. Как-то я ехал вместе с товарищами из охранения тыла и вдруг вижу — на шоссе из перелеска выбежала молодая женщина. Одежда на ней висела лохмотьями, босая, лицо в синяках. Она прижимала к груди ребенка, завернутого в тряпки! Я попросил шофера остановить машину, подошел к ней. Она пыталась убежать. Но я остановил ее. — «Вы кто, откуда? — спрашиваю. Ко мне подошел товарищ мой, лейтенант Винокуров и стал ворчать: «Старший лейтенант, оставьте ее. Не видите, боль» ная она? Пусть идет своей дорогой. Нам надо спешить». В чем-то он, конечно, был прав, нам надо было спешить. Но не мог же я так бросить несчастную женщину. Откинув тряпицу, посмотрел на ребенка и обомлел: он был мертв. «Послушайте, ведь ребенок ваш умер! — сказал я. — Умер, понимаете?» Она рассеянно кивала головой и бормотала: «Мертв… Умер. А я? Разве я живая? Я тоже умерла. Умерла, слышите? — вдруг закричала она. — Давно умерла! Неужели вы не понимаете! Оставьте меня! Что вам за дело?» Она разрыдалась.

Винокуров махнул рукой и вскочил в кузов. Женщине повернулась, чтобы уйти. Но я остановил ее и забрал мертвого ребенка. Похоронили мы его близ дороги, женщину увезли с собой, в часть. Успокоилась она, поела… Мы стали осторожно спрашивать: — Кто такая, откуда… Оказалось — из Львова она, работала там фельдшером. Когда немцы стали отступать, заставили и ее уйти из города. Она была беременна. В пути ей удалось бежать и вот после долгих скитаний она, наконец, с ребенком сумела выбраться на дорогу. Но ребенок умер.