Страница 126 из 273
9
Элизабет зашла к брату, села на постель и оглядела его взглядом, который прожег дырки в его обремененной совести. За это утро она заходила к нему второй раз. Час назад, принеся завтрак, она не сказала ни слова. Молчание потрясло его сильнее, чем то, что случилось в городе. Он вообще не любил есть утром, но сейчас глазунья вызвала в нем живейшее отвращение. Взглянув на нее, он вспомнил песенку в одной оперетте: «Что может быть противнее яиц?» – прикрыл тарелку платком и попытался пить чай. Потом он печально закурил, готовясь к бедам.
Нет, почему она молчит? Вечером он старался не оставаться с ней наедине, но полагал, что она возьмет свое ночью. Однако она легла, а теперь – не разговаривает. Объяснялось это ее свойствами, в которых он плохо разбирался. Она очень сердилась, но доброта мешала ей трогать его, пока он не отдохнет и не поест. Да, его убить мало, но он ведь совсем измучен.
Теперь, судя по всему, необходимый срок окончился. Она посмотрела, закрыта ли дверь, и произнесла:
– Ну вот…
– Что «ну вот»? – закипятился он. – Нет, что еще за «ну вот»? Чего ты хочешь? С какой стати…
Голос у него сорвался. Натти был не очень умен, но как-то почувствовал, что праведный гнев не имеет шансов на успех, и решил прибегнуть к жалости.
– О-о-ох, голова!
– Надеюсь, что она лопнет.
– Что ты говоришь!
– Прости…
– А-а…
– Ничего похуже не выдумала.
Натти ощутил, что и жалость не к месту. Оставалось молчание. Он обиженно засопел. Речь повела Элизабет.
– Вот что, – сказала она, – много лет я не признавала, что ты – полный идиот. Теперь я сдаюсь. Ты за свои действия не отвечаешь. Не думай, ругать я тебя не буду, даже за то, что не прислал телеграммы. Это я понять могу. Обиделся, сбежал, вернулся Бог знает в каком виде – я тебя встретила, как блудного сына. Но зачем ты привез совершенно незнакомого человека? На вид он вполне приличен. Странно, что он – твой приятель.
Из-под одеяла донеслось недовольное урчание.
– В общем, против него я ничего не имею. Может быть, в полиции он известен как Жестокий Джек, но держится он хорошо. Меня возмущает другое – почему я должна всех обслуживать? Я стыжусь нашей честной бедности. Словом, мой бедный олух, изволь удалить отсюда своего Чалмерса. Иначе я просто свалюсь.
Хоть как-то утешенная монологом, Элизабет засмеялась. Она часто жалела о том, что не может долго сердиться. Что-нибудь смешило ее, и гнев исчезал. Сейчас ее развеселило то, что Натти залез под одеяло. На звук ее смеха он выглянул, словно червяк после дождя.
– Да-да, – сказала она. – Мы не можем кормить гостей. Твой Чалмерс меня возненавидит, я его изведу.
– Как это? – встревожился Натти.
– Для начала попрошу помочь с пчелами.
– Ну что ты!
– Потом мы с ним добудем меду. Потом… вряд ли он останется жив. А если останется, поставлю мыть посуду. Пусть приносит пользу.
Натти вскрикнул, но она уже удалилась и пошла вниз.
Внизу сидел лорд Долиш и курил сигару. День стоял прекрасный, блаженный. Все шло лучше некуда. Он – под той же крышей, что и обездоленная девушка. Остается назвать себя и уговорить ее. Вчера она буквально мелькнула перед ним, но впечатление произвела хорошее. Что-то есть в этих американках – простота, ясность какая-то. Дом ему тоже понравился. Он бы с удовольствием здесь пожил.
И впрямь, ферма больше радовала взгляд, чем ее соседки, – черно-белой ли раскраской, причудливой ли крышей. Не подкачала и растительность в саду.
Увидев, что по этому самому саду к нему направляется хозяйка, Билл отбросил сигару и встал. При дневном свете она была еще привлекательней. Миниатюрность и аккуратность выгодно отличали ее от Душки. Сейчас, после ресторанных треволнений, лорду казалось, что несходство это и составляет главную прелесть женщины. Ко всему прочему, у мисс Бойд был нежный негромкий голос.
– Сижу, любуюсь вашим садом, – сказал пэр.
– Остальное – много хуже, – откликнулась она. – Места у нас обманчивые. Бухта – красивая, но купаться нельзя, там медузы. Хорош и лес, но там клещи. Они сосут кровь, – беспечно прибавила она. – Вечера – просто прелесть, если бы не комары.
Она подождала, но он не вскочил и не кинулся к станции.
– И конечно, вечно жалят пчелы. Надеюсь, вы их не боитесь?
– Да нет. Скорее люблю.
Глаза у нее засверкали.
– Вот как! Тогда не поможете ли мне открыть улей?
– С удовольствием.
– Пойду все приготовлю.
Она побежала к Натти, спугнув его тревожный сон.
– Ему конец!
Натти резко поднялся.
– Что там еще?
– Ты не понимаешь. Я его попросила помочь мне с пчелами. Если выживет, сразу уедет, только протрет раны.
– Подумай, он же гость…
– Ничего, скоро это кончится.
– Когда ты попросила меня, я неделю вытаскивал эти жала.
– Они не любят курильщиков.
– Он тоже курит.
– Только что курил сигару.
– О Господи!
– Пока, дорогой. Он ждет.
Посмотрев с интересом на то, что она принесла, а именно – скамеечку, дымарь, обтирку, отвертку и клетку для царицы, он взял это все у нее, любезно прибавив:
– Если у вас нет подводы, разрешите, я понесу.
Такое легкомыслие ей не понравилось. Тут надо бы дрожать всем телом.
– А сетка вам не нужна? – спросил он.
Обычно она сетку надевала. Да, пчелы дружили с ней, но до сих пор она все-таки береглась. Кто ее знает, среди своих может найтись и кто-нибудь вредный или слабоумный. Но нельзя же брать сетку только для себя, а защищать гостя она не хотела.
– Нет-нет, – отвечала она, – я их не боюсь. А вы?
– Я тоже.
– Вы знаете, что делать, если какая-нибудь на вас полетит?
– Как не полететь? Ничего, сама разберется.
Элизабет поджалась – что за бравада! – и молчала до самой пасеки.
Пчел было много, жужжали они грозно. Воздух был полон ими. Они носились туда-сюда. И почти сразу в гостя врезался грозный трутень. Она с удовольствием заметила, что гость подпрыгнул.
– Не бойтесь, – радостно сказала она, – это трутень. У них нет жала.
– А головы есть. Вот он, опять.
– Он учуял ваш табак. У трутней – тридцать семь тысяч восемь ноздрей.
– Ему же лучше. Не учует восемью, останется тридцать семь тысяч.