Знахарка

Евдокия уж было хотела метнуться к билу, дабы поднять тревогу, но сзади, меж изб, вновь раздался мерзкий, хихикающий лай – до дрожи в спине и коленях. Временами он срывался на человеческий смех: скрипучий, злобный, с издёвкой, и слышался то тут, то там, сбивая с толку.

Она обернулась. Застыла, вглядываясь в густое мельтешение снега. Там, в проулке, в черноте между избами кто-то стоял. Знахарка чувствовала тяжёлый взгляд, слышала отрывистое дыхание. Таинственная тень кралась, не торопясь. Будто хищник, уверенный, что жертва уже загнана в ловушку.

Сердце застучало в ушах. Евдокия шагнула ближе к срубу церкви, упёрлась спиной в холодную стену. Снег валил всё сильнее. Тени шевелились.

Слева послышались быстрые шаги – знахарка замерла.

– Евдокия?!

На паперть вышел Аввакум.

– Чего ты здесь… – начал он, но осёкся, увидев тело у дверей церкви.

Он сделал несколько несмелых шагов – и остановился, побледнел. Застыл, глядя на Агафью.

– Господи, спаси и помилуй… – прошептал он и торопливо перекрестился.

– Возвращайся в дом скорее, батюшка, – выдохнула Евдокия, глядя в сторону, где в снегу снова шевельнулась тень.

Но было уже поздно – на улицу вынырнула чёрная, размером с лошадь, только тощая и прогонистая фигура. Она медленно шагала, переставляя тонкие лапы крест-накрест. Два янтарных глаза сверкали на запачканной в красном морде. Чёрный мех переливался рыжими искрами.

Евдокия услышала, как поп читал молитвы и, переступая мелкими шажками, двигался ко входу в церковь.

Господи, дай и мне сил справиться с тварью адовой, кем бы она ни была…

Тварь повела ушами, поводила острой мордой и приготовилась к прыжку. Знахарка крикнула:

– Жилы – верёвками скрутитесь! Лапы – в камень обратитесь!

Зверюгу это не остановило – прыгнула. Легко, грациозно, несмотря на свои размеры.

Евдокия вжалась всем телом в стену церкви, готовясь к смерти. Лишь успела прошептать:

– Господи, спаси и сохрани Лазаря…

Гудящую тишину прорезал свист – за ним нарастающий конный топот.

Евдокия открыла глаза. Жуткой твари перед ней не было. Мимо пронеслись дружинники с копьями. Возле знахарки остановился Николай, протянул руку:

– Давай скорей.

Евдокия не успела опомниться, как уже сидела на коне впереди воеводы. Они бросились следом за ускользающей тенью.

В лес ворвались верхом, но кони быстро начали вязнуть в глубоком, рыхлом снегу и, фыркая, отказывались идти дальше. Пришлось спешиться. Евдокия шептала под нос, почти беззвучно:

– Прости нас, Шугарь-батюшка…

Молилась и просила прощения у леса – за то, что пришли в час ночной, нарушив все законы.

По команде воеводы дружинники рассыпались в темноте, пробираясь по крупным следам зверюги. Шли осторожно, молча, с самострелами и мечами наготове.

Евдокия подошла к Николаю:

– Разумно ли, скажи, хищника искать в его же логове? Да ещё в такой тьме?

– Нет у нас времени до утра дожидаться, – ответил он резко. – Видишь ведь: оно не ждёт. Ни дня, ни часа не подбирает. И мы мешкать не можем.

– А меня зачем поволок? Что с меня проку?

Николай остановился. Сказал, не обернувшись:

– Будешь полезна. Не сомневайся.

Евдокия похолодела. Что он задумал?..

– Скажи, Николай, была ли Агафья в покоях у Мстислава?

– Какая Агафья?

– Та, что у церкви сейчас распотрошённая лежит!

– Не было её. И тех других я от него отвадил.

– Как же так?

– Молодой боярин, ветреный. Падок он на девичью красоту да на невинность. Но по приказу отца его я слежу, чтоб не блудил с молодыми девками, чтоб не портил их.

Евдокия остановилась.

– Как же ты следишь, коли после того, как Мстислав глянет на девку, их потом находят мёртвыми, с блаженной ухмылкой на лице?

– Не ведаю я того! В палаты Мстислава им хода не было. Да, общался боярин с ними, миловался, но и только. Никого он не тронул, а что с ними потом случалось – ни мне, ни ему не ведомо.

– Может, он в гневе их настигал, чтоб всё-таки получить своё? Может, ты своими запретами в нём зверя и пробудил?

– Не городи ерунды, знахарка. Он и сестра его на моих руках выросли. Сызмальства я им как отец. Да, Мстислав падкий на девок, но безобиден. Не мстителен.

– Слухи о распутстве твоего боярина его самого опережают.

Воевода вздохнул тяжело.

– Что есть, то есть. Потому отец его, Олег, и отправил его подальше от Новгорода – чтобы избежать пересудов. А они уже начали ползти. Хотя… Ничего такого там не было. Если только однажды…

– Что ты хочешь сказать?

– Давняя история. Мстислав, ещё совсем мальчишкой, влюбился в чернавку. А девка – видная, ей-богу, как ангел. Мирослава, кроткая да застенчивая, тогда козни плести начала. Ревновала, наверное. Они ж с братом неразлучны были с детства. Да и смерть матери… Сразу после их рождения – тоже отпечаток оставила. Хотя об этом вслух не говорят.

– И что же случилось?

– Мстислав к той чернавке тайком бегал. От Мирославы отдалился. А она – не выдержала. Даже велела мне выпороть девку. Я отказал. А через несколько дней её нашли мёртвой.

Евдокия застыла, как вкопанная. Острой иглой пронзила догадка.

– Миросла-ава… Янтарные глаза… А когда она родилась?

– Перед отъездом из Новгорода справили совершеннолетие.

– Господи милостивый…

Где-то сбоку раздался душераздирающий крик. Затем – хрип, бульканье, будто кто-то захлёбывался в собственной крови.

Меж деревьев метнулся чернильный силуэт – быстрый, бесформенный, как сама ночь.

Евдокия отпрянула, а потом скользнула вслед.

– Стой, дура! – крикнул воевода, бросившись за ней. – Она же порвёт тебя!

Но знахарка всё глубже уходила во тьму и больше всего боялась – что её догадка окажется неверной.

Давным-давно, когда Аглая только-только взяла её в обучение, Евдокия слышала от неё разные истории – про чудищ, которых, казалось, уже нет на земле. Или остались, да так мало, что прячутся в самых тёмных чащах и не показывают лика своего на свет белый, доживают свой век.

Древние существа, что прежде населяли землю, как обычные племена. Полулюди, полузвери. Двудушники, оборотни да иные перевёртыши. Как беролаки – могучий народ, хранители древних знаний, умеющие оборачиваться в грозных медведей. Нет уже того народа… А может, и есть. Только никто их не видит. Аглая говорила: спят они в подземном городе, где-то в бескрайних таёжных лесах, куда не ступает нога человека.