Знахарка

– Вам туда, к реке. У торговых палаток Иван поджидать должен. А мне – к знатным, – дед важно поднял подбородок, но тут же расплылся в добродушной улыбке.

Евдокия с Боженой свернули в сторону – вниз, к реке. Там, среди недостроенных срубов, толпился простой люд. Торговцы выставили лотки с калачами, свистульками, деревянными скалками и прочей мелочью. Внизу всё ещё казалось сырым и недоделанным. Наверное, про это место и говорил Иван – посад, где селятся ремесленники, торговцы и зажиточные крестьяне.

Евдокия то и дело оглядывалась, боясь потерять из виду Божену с Богданом. Невестка крепко держала сына за руку, одёргивала:

– Не рвись! Стой смирно! Потеряю – батька убьёт!

А Богдан вырывался, тянулся то к дудке, то к булкам, то к чьему-то топору за поясом.

Толпа была сплошной рябью лиц, и Евдокия уже начала теряться, как вдруг – знакомый силуэт. Высокий, светловолосый, лицо загорелое, но родное, красивое… Иван! Она замахала рукой, крикнула – голос утонул в шуме. Он оглянулся. Увидел. Улыбнулся – широко, по-домашнему. Поднял руку в ответ и стал пробираться к ним, расталкивая плечом людской поток.

Иван легко подхватил Богдана на руки – тот завизжал от радости, обвил отца за шею. Божена прижалась к мужу, заглядывая ему в лицо, будто не веря, что вот он, живой, рядом.

Иван хохотнул, поцеловал жену в висок, шагнул к Евдокии – обнял крепко, по-братски, прижал к себе. Она замерла, вслушиваясь в его сердце под рубахой, будто хотела убедиться: и правда жив, и правда рядом.

– Ну, пойдёмте, чего тут стоять, – проговорил Иван, держа Богдана одной рукой, к другой – ластилась Божена.

Евдокия пошла следом.

Они миновали последние строящиеся избы и вышли к берегу. Здесь кипела жизнь.

Дым от костров стелился низко, смешиваясь с запахом жареной рыбы, дичи и свежего хлеба. Над огнём, на железных рожнах крутились тушки зайцев и уток – жир капал в угли, шипя и вспыхивая. У воды, в огромных котлах на треногах булькала уха. Бочки с пивом и мёдом уже раскупорили. Деревянные ковши и чаши переходили из рук в руки.

Отовсюду лилась музыка: играли жалейки, бубны, дудки. Парни и девки кружились в хороводах, старики подпевали, сидя на брёвнах, а ребятня носилась меж взрослых, выхватывая куски жареного мяса прямо с вертелов.

Лавки и прилавки с едой стояли вплотную к воде. Торговцы выкрикивали цены, но сегодня, видно, торговали мало – боярин велел кормить народ бесплатно и досыта.

– Вот тут наше место, – сказал Иван, указывая на широкий луг у самой воды. – Бояре там, под навесами, а мы – здесь.

Евдокия огляделась.

Люди рассаживались на траве, на сколоченных на скорую руку лавках, на брошенных брёвнах. Одни ели, другие смеялись, третьи глядели в сторону детинца, откуда вот-вот должен был появиться наместник.

В воздухе кружился запах праздника. Но на душе у Евдокии скребли кошки. Это всё – не для неё. Она стояла в стороне, наблюдая, как Божена устраивается на разостланном платке, как Иван берёт два ковша пива, как Богдан тянется к жареной ножке зайца.

Она была здесь чужой. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Хотелось в монастырь – попроведать Лазаря. А потом – домой.

Иван обернулся, протянул ковш:

– На вот, хлебни, а то глаза, как у загнанной оленихи.

– Ты будто не знаешь, что на дух не переношу хмельное. Водицы холодненькой бы выпила.

Иван сходил к колодцу, принёс ведёрко с водой да глиняную кружку.

Не успела Евдокия напиться, как над головами взвыл горн – густой, протяжный. Люди притихли, поворачивая лица к помосту у ворот детинца.

Евдокия прищурилась от яркого света. Тяжело распахнулись ворота, неторопливо вышел вестовой с горном в руке. Он трижды дунул в рог и удалился.

На помост ступил воевода, спокойно оглядел толпу и отошёл в сторону, уступая место боярину.

Мстислав, высокий, уверенный в себе, оглядел народ. Поднял руку, призывая к вниманию.

– Пили мы, други, за здравие князя нашего, Всеволода Киевского и за сыновей да внуков его! Честь ему и хвала!

Люди отозвались одобрительным гулом.

– Ныне же подымем чаши за землю-кормилицу нашу! За реки быстрые, за леса тенистые, за нивы хлебные! За волю нашу, за новгородскую!

Толпа ответила громче, поднимая чаши и ковши:

– За волю! За землю! За Новгород Великий – отца городов северных и за мужей новгородских, чьим умом и советом держится земля наша! Особо же пью за отца моего – Олега Угрина, мужа честного, рода сильного и воли крепкой! Не стоять бы ныне нашему детинцу без его слова мудрого и руки умелой! Его волей да силой новгородской поставлен я здесь – стеречь торг наш и покой людской!

Громкий одобрительный гул снова прокатился над берегом.

– Так выпьем, люди добрые! За труд наш вольный! – голос его стал ещё звонче: – За Град Новый! За Новый Торг!

Толпа вскинула руки с чашами и ковшами:

– За Новый Торг!

Воздух наполнился радостным гомоном и людским ликованием. Евдокия чувствовала себя здесь чужой. Она молча стояла в стороне, с тревогой наблюдая за весельем, когда вдруг от помоста отделилась знакомая фигурка – дед Клим. Он торопливо шагал сквозь толпу, озабоченно оглядываясь по сторонам. Евдокия помахала рукой, и староста быстро подошёл ближе.

– Дуня, сюда скорей! Боярыня Мирослава тебя видеть желает, – тихо, но настойчиво сказал он.

Евдокия замялась, нерешительно подобрала корзину с травами и нехотя шагнула за дедом, чувствуя, как в руках нарастает дрожь.

Дед Клим уверенно шагал сквозь толпу, расчищая для Евдокии узкую дорожку. Она торопливо следовала за ним, сердце билось тревожно и гулко. Подойдя к воротам детинца, Клим остановился перед двумя дозорными с копьями накрест. Их лица были серьёзны, взгляды бдительны.

– Вот грамота от боярина Мстислава, – староста сунул пергамент ближнему дружиннику. – Велено привести лекарку к боярыне Мирославе.

Молодой крепкий дружинник пробежал глазами по бумаге, кивнул и уставился на Евдокию:

– Что в корзине?

– Травы да коренья… лекарские.

Стражник приподнял чистую холстину, прикрывавшую корзину, мельком глянул на пучки зелени и отступил.