Знахарка

Аглая тяжело вздохнула. Как же быть? Не сторожить же тут, пока монастырь достроят. Но и оставлять брешь – не дело. Тот, кого она опасалась, конечно, через такую дыру не проскочит: ослабляют и удерживают его в лесу не только колышки, но и сила заговора, вложенная в каждый из них. Направлена та сила на чёрную душу колдуна.

А вот мелкая нечисть проскользнуть может. Особенно заложные и те, что померли в лесу и оборотились. Чувствуют брешь неупокоенные да вылезают на свет Божий через неё.

Знахарка воткнула обереги на места и, притоптав, пошагала в Клиновку.

Деревенька выглядела оживлённо. По улочке с криками носилась ребятня. Мужиков да баб, правда, видно не было – оно и немудрено, – жатва в разгаре. На лавках подле изб тут и там сидели старики, сноровисто плели лапти. Завидев знахарку, они уважительно закивали головами, а бегавшие и орущие дети расступались, пропуская старуху.

Аглая прошла через всю деревню и, обогнув крайние дома, вышла к нужной избе.

Зеленихи дома не оказалось. Наверняка запасы трав пополняет. Ну, ничего, обождём. Знахарка уселась на завалинку.

Травница, дородная баба с толстыми, как брёвна, ногами вернулась после полудня. Глянула на Аглаю встревоженно, мол, чего пришла, старая. Она освободилась от кузовков да сумы, доверху набитых травами, корешками и веточками, отёрла пот со лба и пригласила знахарку в дом.

– Случилось чего? – спросила Зелениха.

– Вот и я к тебе с тем же вопросом шла. Монашики порушили обереги вдоль границы.

Травница понимающе кивнула.

– Я нашим, как ты наказывала, обереги исправно выдаю. Да только, сама знаешь, не со всеми совладать можно, особенно с мужиками. Есть у нас такие, кто лихое не прочь повидать. Да только не ведают: как увидишь лихо – назад пути нет.

– Это не они лихое выискивают, а оно приманивает, поджидает, как любопытного зайчишку в силки. А заметит – просто так ужо не отпустит. С полудурков спросу нет, – сморщилась Аглая, – главное, чтобы они за собой нечисть к добрым людям не выводили. А коли им подохнуть по душе, то пусть дохнут. Чего мешать?

– Вразумить надобно… – возразила Зелениха.

– Ну и многих ты вразумила? Или, может, хоть одного за ручку вывела из пекла, а тот и рад да жизнью иной стал жить? – Она с прищуром поглядела на травницу, не сумевшую дать ответа. – Всех спасти невозможно. Да и не нужно. Оберегать надобно тех, кто не по своей воле страдает. А тех, кто наперегонки бежит за смертью, не думая ни о себе, ни о других, никакими силами не вразумишь.

– Я помню, когда впервые тебя увидала, сразу захотела ученицей твоею быть. Помнишь то время?

– А как же не помнить. Злые лета стояли. Моровые. Много тогда хороших людей не сумела спасти… А вот полудурошных – хоть отбавляй. Живучие они. Потому и от лиха их спасать не надобно.

– Тогда ты всех лечила, от деревни к деревне шла, не выбирала, кому помогать.

– Уж больше полвека прошло, Зеленка. Сколько тебе тогда было?

– Лет пятнадцать, наверное. Вот смотрю на тебя: ликом какая была тогда, такая и сейчас, а внутри надломилась.

– А ты, наоборот, постарела, одрябла телесами, а внутри как была наивная девчонка, так и осталась… Видать, не все на ошибках учатся.

Зеленуха улыбнулась, на толстых щеках заиграли ямочки.

– Видать, не всем дано.

– Ученицы бы из тебя не вышло, – жёстко сказала Аглая. – Для тебя всё белое, всё хорошее.

– А разве не ты мне свет показала? Разве не ты пример подала самоотверженный?

– Добро, оно же, как и зло, разное. Нет только тьмы или только света. Мир гораздо сложнее, разноцветнее, и вот эти цвета, все их оттенки должна видеть знахарка.

– И где ж ты себе преемника найдёшь такого глазастого? – Зеленуха подбоченилась, упёрла толстые руки в крутые бока.

– А ты что же, уже избавиться от меня хочешь? – спросила Аглая. – Поживу ещё, а там поглядим.

Она поднялась с лавки, наигранно покряхтывая.

– Пойду, раз у вас тихо. Случится чего – пошлёшь за мной.

– Обойдётся, небось.

– Дай Бог.

Аглая обернулась у порога:

– А травницей сильной ты стала и без меня. Таков твой путь, Зелениха.

* * *

Время шло, но ничего дурного не случалось. Разве что мелкие хвори на горюновцев нападали да житейские неурядицы. Оттого ожидание беды в Аглае росло с каждым днём и затягивалось в тугой узел. Сон в последние годы и без того был короткий и тревожный, а теперь знахарка и вовсе дремала урывками.

В этих рваных снах она переступала границу леса, не в силах противиться тому, кто втягивал её в зелёную дремучую пасть. Вырываясь из кошмара, Аглая ощущала ломоту во всём теле, будто кривые костлявые руки-грабли медленно и с наслаждением выкручивали её старые руки и ноги, отделяли по частям и заглатывали в чёрное нутро. Но не этого она боялась. Смерть её не страшила – хоть сейчас бы ушла. Страшило другое: не успела она ещё найти преемника, которому можно передать дело. Страх за людей оставался для Аглаи неизменным.

Поэтому и в снах самым страшным была не смерть, а то, как из леса выползала чернота, растекалась по полям вязкой смердящей болотной гнилью, вползала на улицы, просачивалась в дома, из которых доносились вопли ужаса и нестерпимой боли. Тьма ширилась, поглощала всё живое.

Но было и то, что грело окаменелое сердце знахарки, радовало глаз. Обжилась семья Клима и Марьяны. Смотрела на чету знахарка и каждый раз улыбалась.

Хозяин выстроил избу на зависть всей деревне. Бабы да мужики, шедшие в поля, останавливались, глазели, перешёптывались: мол, Клим – мужик непростой, умелец знатный. Бабы вздыхали при виде красного окна, сетовали, ни у кого такого не было. Мол, у своих руки не оттуда растут. А изба у Клима высокая, подклет в пять брёвен, крыльцо широченное, хоромы, словом. И всё ведь сам сделал, без чужой помощи.

Только ведь известное дело: кому поп, кому попадья, а кому поповская дочка.

Не всем горюновцам пришлись по нраву новосёлы.

Аглая чувствовала зависть, волнами идущую от деревенских. Плохое это чувство, не приведёт к добру.

Подойдя к колодцу, услышала знахарка, как бабы перемывали кости Марьяне, язвили:

– А толку-то – кому тот дом перейдёт? Живут бездетные!

– И то верно, Марьяна, хоть и красивая, да пустая, пересохшая, как колодец в засуху.

– Захомутала мужика, паучиха, сама не ам – и другим не дам. Вот я бы…

И бабы наперебой принялись сочинять, кто бы что дал «несчастному» мужику, окажись на месте его пустой жены.