Симулякр

Я взяла почти полную пачку, сжала её в руке… и отправила обратно в ящик. Не сегодня. Бывают дни, когда никотин — единственный, кто понимает тебя без слов.

Остаток ночи я провела, просматривая старые дела, готовя себя к утренней встрече. К тому моменту, как за окном начало светать, я чувствовала себя выжатой как лимон, но хотя бы вооружённой против предстоящего дня. Или так только казалось.

Каблуки отбивали чёткий ритм по полированному граниту пола, словно отсчитывая секунды до неизбежной встречи. Кабинет Петра Семёновича находился наверху, в самом сердце здания, по соседству с кабинетом его сына. Проходя мимо приоткрытой двери Дмитрия, я мельком увидела его. Он стоял спиной ко мне, у окна, и что-то горячо, сдавленным голосом говорил в телефон. Плечи его были напряжены. Интересно, он снова срывался на ком-то из подчинённых? Отец видимо в очередной раз прессовал его по поводу «продолжения рода». А он это ненавидел.

Я уже было прошла мимо, но он, будто почувствовав мой взгляд, резко обернулся. Лицо его было бледным, глаза — уставшими. Он бросил в трубку: «Перезвоню», — и шагнул в коридор, преграждая мне путь.

— Отец говорил о тебе с самого утра, — произнёс он, понизив голос. — Ещё не знаешь, о чём речь? Знаешь… Я волнуюсь.

Я остановилась, чуть склонив голову.

— Ты всегда так волнуешься, когда твой папочка вызывает меня на ковёр? — спросила я, с насмешкой вытягивая слово «папочка». — Или ревнуешь?

Дмитрий сжал губы. В его глазах мелькнула знакомая тень — обида, смешанная с покорностью. Он ненавидел, когда я говорила с ним таким тоном, но, кажется, нуждался в этом даже больше, чем в ласке.

— Я просто… Хочу, чтобы ты была осторожна, — выдавил он. — С ним шутки плохи.

— Это я и без тебя знаю, я не дура, — парировала я и, не дав ему опомниться, двинулась дальше, к двери кабинета его отца. — Лучше займись делом, пока он не увидел, что ты тут прохлаждаешься.

Секретарша, завидев меня, лишь молча кивнула и пропустила без лишних вопросов. Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Кабинет Петра Семёновича был таким же, как и он сам — безупречным, дорогим и стерильно-холодным. Ни пылинки, ни случайной бумажки. Гладкие поверхности чёрного дерева и хромированного металла отсвечивали бездушным блеском. Ни одной личной вещи, кроме разве что семейной фотографии в серебряной рамке на столе: он, его покорная жена, надменный Дмитрий и их дочь Алиса. Идиллическая картинка, если не знать подноготную этой семьи.

Пётр Семёнович сидел за массивным столом и жестом пригласил меня сесть. На его лице — деловая, отполированная до блеска учтивость. Но глаза, холодные и пронзительные, уже проводили полный аудит: от идеально уложенных волос до безупречного маникюра. Он считал, что каждый сотрудник — это лицо компании, которое должно быть столь же безупречно, как и наши машины. Не найдя изъянов, он удовлетворённо откинулся в кресло, сцепив пальцы.

— Не ожидал вас так рано. Вы случайно здесь не живёте? — начал он ровным голосом, спокойным, как гладь океана перед штормом.

— Если вы мне одобрите диван, Пётр Семёнович, я с лёгкостью исполню ваше пожелание, — осмелилась я пошутить, кладя планшет на стол. — Вы ознакомились с моим отчётом?

Он не отреагировал на колкость. Пожалуй, это добрый знак.

— Ознакомился, — он отпил глоток воды из хрустального стакана. — Графики роста инцидентов с «Аресами»… выглядят тревожно. Ваш отдел работает на износ, это видно. Но меня интересуют не цифры, а причины. Ваше мнение.

Я включила планшет, вывела на экран ключевые слайды. Внутри всё напряглось. Рассказывать о работе я могла часами, но сегодня чувствовала подвох.

— Рост инцидентов — следствие нашей маркетинговой стратегии, — начала я, отчеканивая слова. — Мы продаём иллюзию любви. Искусственную, но идеальную. Люди покупают её, а потом пугаются её же совершенства или требуют от алгоритма невозможного — настоящих, живых эмоций. Они сами не знают, чего хотят. Алгоритм сходит с ума, пытаясь угодить. Результат — звонки в службу поддержки, жалобы, а иногда и… более серьёзные инциденты.

— И ваше предложение? — спросил он, не отрывая от меня взгляда.

— Уже в работе. Я лично взяла на контроль несколько самых сложных случаев. Хочу проследить динамику, выявить закономерности и пресечь возможные проблемы в зародыше, до того как они попадут в новости.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Мне нравится ваш подход. Проактивный. Именно за это я вас и ценю. — Он сделал паузу, давая комплименту повиснуть в воздухе. — Но есть ещё один вопрос. Скорее даже… личная просьба.

Моя спина, и так прямая, стала жёстче. Пальцы инстинктивно впились в край стола. «Личная просьба» от Петра Семёновича? Серьёзно?

— Я к вашим услугам.

— У нас на подходе новая, экспериментальная линейка. — Он отодвинул планшет с моими графиками в сторону, словно они вдруг стали неинтересны. — Кардинальное отличие от «Аресов». Они тоже имитируют человеческие эмоции и подчиняются базовым протоколам безопасности, но… в них не заложена безоговорочная любовь к хозяину. Алгоритмы привязанности сведены к минимуму. Они более производительны, быстрее обучаемы, но изначально лишены эмпатии. С ними будет так же сложно построить отношения, как с обычным, незаинтересованным в вас человеком.

Мой желудок сжался в комок. Подчиняются, не вредят, но не любят? Значит, их можно заставлять делать то, что им «не нравится», в рамках правил? Быть игрушкой для богатого садиста? Мерзость. Пятнадцать лет в этой мясорубке, а всё равно подкатывала тошнота. «Отрасль требует развития», блядь. Наверняка уже нашлись извращенцы, готовые платить миллионы за право «покорять» непокорного андроида.

— Понятно, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Особый продукт для… особых клиентов. Какие задачи ставятся перед тестировщиками?

Уголок его рта снова дёрнулся.

— Тестировщик нужен всего один. Модель пока в единственном экземпляре.

Я не смогла сдержать удивления. Брови сами поползли вверх.

— Один? Насколько я помню, главный конструктор всегда сам проводил первичное тестирование, прежде чем передавать образцы в общую группу. Почему в этот раз иначе?

Он развёл руками, изобразив лёгкое недоумение.