Маньчжурский гамбит 6

Бессонов, обнаружив у себя в цеху кучу грязи, устроил скандал. Потом узнал, что это ради редиски, подумал и разрешил. С одним условием — не ближе трёх саженей от колонны.

К вечеру понедельника Селиванов приволок мне в контору доску с расчётами.

— Вот, ваше сиятельство. Ежели по два вершка навоза, сверху земля… К февралю редиска будет. Может, и салат.

— Рам-то целых сколько? — уточнил я.

— Двадцать две штуки, — с гордостью доложил управляющий. — Ещё девять без стёкол, но я стекольщика позову, он их за день остеклит из битого. Оно ведь как в хозяйстве, — Селиванов явно вошёл во вкус. — Всякая вещь своего часа ждёт. Иная год лежит, иная три, а потом хлоп — и незаменимая. Хлыновский приказчик, царствие ему небесное, мужик был так себе, иначе купец не разорился бы, но окна заказал добротные. Сосна сухая, рамы крепкие. Вот теперь и послужат людям.

В общем, в который раз я убедился в том, какой правильный выбор сделал, когда назначил Петра управляющим.

Помимо хозяйственных дел у нас появилось ещё одно новое развлечение. Вернее, не совсем у нас. Тимофей с Гастоном теперь кружили по двору как два кота по одной крыше. Лебедев разрешил вахмистру выходить на улицу, но пожалел об этом сразу же. Потому как эти двое начали проверять друг друга на вшивость.

К понедельнику их состязания вышли на новый уровень. За два дня успели померяться в метании ножа, в том, кто дольше удержит на вытянутой руке лом, и ещё в чём-то, о чём мне докладывать поостереглись.

Утром понедельника я вышел на крыльцо и застал очередной раунд.

Тимофей стоял у стены пакгауза с топором в руке. Гастон — в трёх шагах, с ветошью через плечо и с самым скептическим выражением на физиономии. Шагах в двадцати от них торчала в сугробе доска с намалёванным углём кругом.

— Не попадёшь, — сообщил француз.

— Дык гляди.

Топор ушёл из руки казака коротко, почти без замаха. Воткнулся чуть выше круга и остался дрожать.

— Выше, — констатировал Гастон.

— Зато воткнулся.

— Воткнуть может всякий. Попасть в яблочко — нет.

Вокруг топтались человек шесть свободных от смены. А чуть в стороне стоял Селиванов и, я это видел совершенно отчётливо, что-то записывал в маленькую книжечку.

Я поругался на казака с французом, которые мою ругань уважительно проигнорировали, подошёл к управляющему и тихонько поинтересовался:

— Пётр Иванович. А это тебе зачем?

— Дык мужики спрашивают, ваше сиятельство, — управляющий даже не смутился. — Кто впереди да с каким счётом. Вон, Кузьма с Прохором давеча спорили. Пришлось разнимать.

— То есть у нас на лесопилке уже и тотализатор?

— Это не тотализатор, — с достоинством ответил Селиванов. — Это учёт.

А вот Лебедев на происходящее смотрел с максимально трагичным лицом. Он за эти два дня похудел, осунулся и приобрёл вид человека, которого предали все, кому он верил. Швы у вахмистра, впрочем, держались. Более того, доктор сам признал, что казак пошёл на поправку быстрее, чем должен был. Однако столь вопиющее пренебрежение к больничному порядку доктора ранило прямо в душу.

Ещё за эти два дня по Харбину пошёл слух.

Первым его принёс Ерёма, который мотался на Пристань за овсом. Потом подтвердил Макар, у которого свояк работает на товарной станции. А к вечеру понедельника явился приказчик от Ильина — того самого лесоторговца — и осторожно поинтересовался, не изменил ли его сиятельство своего мнения насчёт пилорамы.

Слух был короткий и в целом верный. Мол, начальник харбинского гарнизона полковник Цзинь Юань принёс письменные извинения русскому князю Арсеньеву.

Ситуация, конечно, за два дня обросла дополнительными деталями. В одной версии полковник приезжал сам и кланялся у ворот. В другой — губернатор Бао при всех дал ему по физиономии. В третьей фигурировала какая-то невероятная сумма отступных.

Я слушал, кивал и не опровергал ничего.

Пусть говорят. В этом городе репутация дело нужное и важное.

Следующим хозяйственным вопросом стало предложение Ковальского о новом виде алкоголя. Я пересказал Бессонову всё, что услышал от поляка, и приготовился к возражениям. Или даже к скандалу.

Профессор уселся на перевёрнутый ящик возле колонны, обложился бумагами и принялся яростно что-то вычислять огрызком карандаша. Минут через пять выпрямился, снял очки и посмотрел на меня совершенно счастливым взглядом.

— Павел Александрович, ваш поляк — гений.

Признаться, я слегка растерялся. Готовился-то совсем к другому. Думал, будет крик про то, что специалиста его уровня заставляют гнать деревенский самогон.

— То есть вы не в обиде?

— В обиде? — Бессонов вскочил с ящика. — На что мне обижаться? Он назвал вещи своими именами! Понимаете, я ведь всю жизнь занимался одним — чистотой. Убрать всё лишнее. Отсечь головы, отсечь хвосты, прогнать через уголь, получить идеальный спирт. Девяносто шесть и две. Азеотроп. Предел, дальше некуда.

Он взмахнул руками, едва не зацепив проходящего мимо рабочего.

— А поляк мне говорит: ты убрал всё, и работать теперь не с чем. И он прав! Абсолютно прав! Дуб не даёт вкуса сам по себе, он проявляет то, что уже есть. Лить в бочку ректификат — всё равно что писать акварелью по стеклу. Красиво, а не держится.

— Значит, сделаете? — осторожно уточнил я, потому как не совсем понял Бессонова, который вроде бы говорил со мной, но в то же время напоминал тихопомешанного, который сам с собой о чём-то беседует.

— Конечно! — Профессор ткнул карандашом куда-то в дальний угол цеха. — Вот туда поставим отдельный куб. Небольшой, ведра на три. Простой перегонный, без всякой колонны, с одним холодильником.

— Медный?

— Разумеется, медный. — Бессонов осёкся, восторг на его физиономии слегка поблёк. — Ах да. Меди-то у нас и нет. Всё до последнего дюйма ушло в колонну, вы же сами говорили.

— Медь будет, — успокоил я профессора. — Через неделю, может, через две.

— Тогда через две недели и начнём, — он тут же снова раздухарился. — А пока я всё просчитаю на бумаге и подготовлю чертёж для Лю. Там работы на копейки, куб он спаяет за два дня, лишь бы материал был. Брага та же, только гнать буду иначе. Дважды. Первый раз начерно, быстро, забираю всё подряд. Второй раз медленно, на малом огне, и вот тут уже отсекаю головы и хвосты. По запаху, по вкусу, по старинке. Выйдет градусов семьдесят, мутноватое, с явным хлебным духом.

— И это можно пить? — с сомнением поинтересовался я.