Страница 32 из 62
Глава 11
Следующие два дня прошли на удивление спокойно. Настолько спокойно, что я даже начал привыкать. Никаких китайцев с бумагами, никаких японских сюрпризов, никаких ночных гостей за забором. Обычная хозяйственная суета. Но суеты этой было много.
Первым делом решил вопрос с золотом.
На планёрке, когда Селиванов осторожно поинтересовался насчёт «тех ящиков», я просто отмахнулся — пусть, мол, стоят, подумаю. И правильно сделал, потому что в конторе сидели Бессонов, который о золоте не знает, и Михаил, который знает, где оно было раньше, но которому не обязательно знать, где оно будет сейчас.
А думать там, честно говоря, было особо не над чем.
Обратно в топливную яму нести — увольте. Меня это хранилище с самого начала не устраивало. Кочегары там сутки напролёт машут лопатами, и хотя Тимоха в своё время провёл с ними воспитательную беседу насчёт оторванных по плечи рук, полагаться на страх бесконечно нельзя. Человек привыкает ко всему, в том числе и к угрозам.
В сейф не влезет и десятой части. Да и сейф в конторе — первое, что вскроют, если однажды всё-таки дойдёт до серьёзного обыска.
В тоннеле ящики лежали просто на земле, под брезентом. Кто попадёт в левый рукав — тот и найдёт. Причём попасть туда можно с двух сторон, потому что рукав выходит в овраг за лесопосадкой. Да, дверь мы спрятали хорошо и такое маловероятно, но чем чёрт не шутит.
Значит, надо прятать не просто надёжно, а так, чтобы ни одна собака не нашла. Поэтому первым делом, когда вернулся от Соломона, вызвал Селиванова и Осеева в контору. На обратной дороге у меня созрело решение данного вопроса.
— Ящики остаются в тоннеле. Но не так, как сейчас, — сообщил я управляющему и Алексею.
— А как? — деловито уточнил инженер.
— Отмеришь от развилки пятьдесят шагов. Там свод низкий, стена глиняная. Выберешь место под нишу, выберешь глину, обошьёшь изнутри лиственницей, поставишь ящики. Потом закладываешь кирпичом заподлицо и мажешь той же глиной, что вокруг. Сверху ставишь крепь. И крепь должна выглядеть так, будто её вкопали одновременно с тоннелем.
Осеев подумал, что-то прикинул, затем озвучил свои мысли:
— Метку бы надо, ваше сиятельство. Тоннель длинный, стены одинаковые, свод одинаковый. Сами потом не найдём.
— Метки не будет. Пятьдесят шагов от развилки, третья крепь после поворота. Вот и вся метка. Работайте ночью, кирпич и доски таскайте по-тихому, по одному, чтобы никто не обратил внимания. В помощь возьмёте Макара, он не болтливый. За сутки чтобы управились.
Пётр с Алексеем выслушали мой приказ и управились уже к утру. Так понимаю, у кого-то была бессонная ночь.
Я спустился вниз, посмотрел.
Нашёл не сразу. Проскочил мимо, потом вернулся, отсчитал пятьдесят шагов от развилки и всё равно минуты две шарил фонарём по стене. Крепь как крепь. Стойка, поперечина, глина, потемневшая от сырости. Ровно такая же, как две предыдущие и три следующие.
— Ну как, ваше сиятельство? — поинтересовался Алексей.
— Не вижу.
— И не должны, — довольно кивнул инженер. — Мы сверху старой глиной замазали, той, что из-под свода отваливается. Она темнее. Через неделю вообще не отличишь.
Я всё-таки подошёл вплотную, постучал костяшками. Звук глухой, ровный. Никакой пустоты. Хорошая работа. Поблагодарил парней от души. Реально постарались.
Вторым хозяйственным вопросом стала идея Селиванова насчёт теплиц.
Тут вообще получилось забавно.
Ещё полтора месяца назад, когда мы только въехали на лесопилку и разбирали хлыновское хозяйство, парни наткнулись в дальнем пакгаузе на штабель оконных рам. Штук сорок, а то и больше. Составлены в углу под рогожей, часть без стёкол, но добрая половина целая.
Мы тогда долго гадали, откуда взялось такое добро. Потом выяснилось, что купец за год до разорения затеял ремонт конторы и обоих бараков. Собирался менять окна на новые, заказал рамы у столяров с Пристани, привёз, свалил в пакгауз — и тут пришло разорение. Стало не до окон.
Я велел прибрать до поры, Селиванов укрыл рогожей поплотнее, записал в книгу отдельной строкой и на этом успокоился. Мы про них напрочь забыли. А теперь Селиванов вспомнил.
И теперь Пётр Иванович ходил по двору именинником. Гонял рабочих с таким видом, будто строит не парник, а второй Исаакиевский собор.
Место выбрали за баней. Площадка ровная, с юга открытая, а с севера прикрыта штабелями горбыля. От ветра защита готовая.
Я по наивности спросил Селиванова, как же мы копать будем. В декабре здесь земля промерзает на полметра, лом отскакивает. Пётр Иванович тяжело вздохнул, будто я ляпнул несусветную глупость, а потом пояснил:
— Так копать не придётся, ваше сиятельство. На грунт поставим. Короб сколотим высокий, аршина полтора, прямо поверх. Снег только сгребём до земли. А земля потом сама оттает. Навоз-то греет.
Я выслушал доводы управляющего, пару секунд потупил, а потом всё же не удержался и снова спросил, каким это чудесным образом навоз что-то будет греть, если он у нас во дворе уже второй день лежит. Температура к ночи до тридцати опускается. Вся куча встала колом.
Селиванов только рукой махнул.
— Побойтесь бога, ваше сиятельство. Мёрзлый — не пропащий. Мёрзлый — это который спит.
Дальше выяснилось, что у него на этот счёт имелась целая стратегия.
Смёрзшиеся глыбы мужики рубили ломами и топорами, растаскивали тачками к коробам и там перебивали вилами, разрыхляя каждый ком. Управляющий ходил вдоль и командовал, чтоб укладывали не как попало, а слоями, и каждый слой притаптывали. Между слоями велел плескать горячую воду из котельной, ведро за ведром.
— Ему пробудиться надо, — объяснял он мне, хотя уж конкретно в тот момент я не сильно хотел знать подробности. — Как тесту. Тепло дай, воды дай, воздуху дай — он и заведётся. Дня три-четыре постоит и пойдёт греть. Изнутри, снизу, землю оттаивать.
Работа, прямо скажем, была не из приятных. Парни матерились сквозь платки, но шли и возили. Потому что двумя днями раньше весь двор видел, как эта самая куча спасла двести человек, и относились к ней теперь почти уважительно.
Рамы вытащили из пакгауза, обмели, отмыли. Стёкла, что уцелели, промыли, где не хватало — обещали вставить из битых, подрезав по месту.
Оставалась земля для грядок. С ней вышла отдельная история, потому что той, что оттает под навозом, на грядки не хватит, а вся прочая в округе стоит камнем. Пётр Иванович решил вопрос по-своему: велел натаскать мёрзлых глыб с берега Сунгари, свалить в углу цеха у самой котельной и оттаивать в тепле.