Страница 25 из 62
— Я вам сегодня подарил важную информацию и практически готового доносчика. Думаю, это в достаточной мере показывает мою лояльность. Хотелось бы небольшую ответную услугу с вашей стороны. От кого вы узнали о той японской бумажке, где вписано ваше имя?
Бао помолчал пару секунд. Потом улыбнулся — достаточно благодушно и вполне искренне.
— Князь, — произнёс он мягко. — Час назад вы отказались назвать мне, кто рассказывает вам, где ночует японский майор. Я не обиделся. Более того, с уважением отнёсся к вашему нежеланию раскрывать все карты. Так почему вы просите сделать обратное? Думаю, это не очень справедливо. Вы человек умный. И опасный. Я совсем не заблуждаюсь на ваш счёт. Сегодня вам выгодна дружба со мной, а завтра я начну вам мешать. Вот тут и пригодится мой информатор.
Крыть было нечем.
Сановник не соврал ни единым словом и при этом ухитрился сказать мне ровно то, что я и без него понимал. Где-то на моей лесопилке ходит человек, который аккуратно относит губернатору всё, что видит и слышит. И этот человек по-прежнему при деле.
Ладно. Найдём.
Мы вернулись в столовую, чтобы продолжить веселье. Так захотел Бао, и я был не против.
Книгу Осеев привёз через час с небольшим. Губернатор пролистал её прямо на месте, не сказал ни слова, убрал во внутренний карман пальто и застегнулся на все пуговицы. После чего решил откланяться.
— Бумагу об отмене предписаний получите завтра к обеду, — сообщил он уже на крыльце. Помолчал, натягивая перчатку, и добавил: — И вот ещё что, князь. Передайте Манью Ивановне, что балов в Харбине не бывает. Бывают приёмы. На днях отправлю ей приглашение.
Я мысленно усмехнулся, представляя, как расстроится девчонка, когда узнает, что её маскарад не сработал.
Мы распрощались с губернатором. Автомобили выкатились со двора, караульные навалились на створки, засов лёг на место. И вот тут я наконец выдохнул. Первый раз за двое суток по-настоящему.
Развернулся, чтобы пойти к лазарету, проверить Тимофея, но мне навстречу уже торопился Корф. Выглядел барон весьма счастливым.
— Ваше сиятельство. Всё получилось! — весело сообщил он мне, будто я сам был не в курсе благополучного исхода этого напряжённого дня.
В ответ просто обнял Владимира Николаевича и похлопал по спине. Пусть человек порадуется, заслужил.
Потом всё же заглянул в лазарет.
Щиты уже вернули на место, лавки растащили по стенам, купель убрали. Пахло воском от догоревших свечей, и это, пожалуй, единственное, что осталось от утреннего таинства.
Тимофей лежал бледноватый. Зато счастливый до неприличия.
— Павел Саныч, видали? — спросил он, как только я переступил порог.
— Чего видал?
— Дык встал я. — Вахмистр попробовал приподняться на локте, но тут же втянул воздух сквозь сцепленные зубы и передумал. — Как батюшка дитё в купель опустил, так и встал. И стоял, покуда молитвы читали.
Я заверил, что вахмистр необыкновенный молодец, а потом подробно, в деталях, рассказал ему всё, что сегодня произошло. Он слушал внимательно, в некоторых местах тихо посмеивался, а в некоторых откровенно веселился. В итоге провёл у Тимохи почти полчаса. Сидел бы и дольше, но ему надо было отдыхать.
Вышел из палаты и тут же наткнулся на Лебедева, который поджидал именно меня. Только начали обсуждать состояние Тимофея, как с улицы раздался такой драматичный и громкий крик, что я и доктор одновременно рванули с места. Сергей Петрович даже успел прихватить свой кофр с инструментом. На всякий случай.
Мы выскочили во двор, и не мы одни. Народ повалил из столовой, из бараков, из цеха. Селиванов нёсся от котельной, придерживая шапку. Вся эта толпа кинулась в дальний угол территории, к заброшенной ветке, потому как крик донёсся с той стороны.
Возле вагона, заваленного дерьмом, стоял Гастон. Без шапки, в расстёгнутом овчинном тулупе. Вид у француза был такой, будто он разом увидел всех призраков и монстров, существующих или выдуманных.
Вообще-то навоз француз почуял ещё утром. Его сложно было не почуять, двадцать саней проехали через весь двор, вонь стояла такая, что мама не горюй.
Гастон только вышел из медчасти после крестин вместе со всеми. Парни Осеева перехватили лягушатника у крыльца и на голубом глазу объяснили: его сиятельство затеял парники к весне, детишкам на редиску, чтобы цинги не было. Дело хозяйственное, дело нужное. Француз выслушал, пожал плечами, сказал что-то не очень приятное насчёт русских, которые строят парники зимой, и пошел в столовую. Празднество только начиналось.
Наличие навоза на лесопилке Гастона совершенно не тревожило. Он же не знал правды. Ее от француза до последнего скрывали.
Теперь, когда все расслабились и разбрелись, лягушатник выскользнул на улицу, пошёл проведать свой обожаемый танк и узрел то, что повергло его в шок.
Он медленно повернул голову, нашёл меня взглядом в толпе.
— Князь, — произнёс танкист очень спокойно.
Вот это спокойствие мне сразу не понравилось. Особенно после вопля, напугавшего всю лесопилку.
— Гастон… — Я сделал шаг вперёд.
— Князь, хочу задать один вопрос. Всего один. — Он ткнул пальцем в раскрытые двери вагона и произнёс трагичным голосом: — Кто-нибудь объяснит, какого дьявола моя колесница победы стоит в дерьме?