Страница 28 из 79
17. Травля
— Удачной смены.
Его пальцы коснулись моего плеча – мимолетно, но с той самой властной легкостью, от которой внутри все сжималось. Он ушел, оставив послевкусие дорогого парфюма и ощущение ловушки, в которую я добровольно полезла.
— Ну, что красотка? — фыркнула Лиза, швыряя мне мой фартук. — Твоя знакомая — словно громом пораженная. Уж не разбила ли ты чье-то королевское сердце?
— Заткнись, Лиза, — выдохнула я слабо, натягивая фартук, будто броню. — Просто институтские… дела. Ничего особенного.
— Дела с таким кавалером? — Лиза прищурилась, протирая бокал с преувеличенным тщанием. — Осторожнее, птичка. Такие парни — магниты для проблем. Особенно от девушек вроде той Милы Самиос. У них когти острые и память длинная.
Ты не знаешь, как права,
— пронеслось у меня в голове, холодной волной страха.
Клиентов почти не было. Осенний вечер за окном был сырым и неприветливым. Я мыла кружки за стойкой, движения автоматические, но руки все еще предательски дрожали. Каждый скрип двери, каждый шаг за спиной заставлял вздрагивать. В кармане фартука резко завибрировал телефон. МАМА.
Сердце екнуло, упав куда-то в пятки. Мы редко звонили. Что-то случилось? Я поспешила в подсобку, прикрыв за собой дверь, ограждая себя от возможных взглядов.
— Алло? Мам? — голос мой звучал чужим, натянутым.
— Ева? — Голос матери был отстраненным, деловитым, как будто звонила по рабочему вопросу. — Слушай, тут у меня руки, наконец, дошли разобрать антресоль. Там твои балетные вещи.
Я сглотнула комок, внезапно вставший в горле.
Пачки. Пуанты. Мечты, упакованные в картон.
— Всё пылится, место зря занимает. Нужно продать. Я сфотографирую пачки, те самые, что шили на заказ, помнишь? Дорогие же были, хорошая ткань. — Голос ее был ровным, без ноток сожаления.
— Мам… — попыталась я вставить, но она прервала меня.
— Ты выложишь их в интернет? На этих как их там…площадках? Я тебе фотки сброшу. Ты только цену нормальную укажешь. Я под каждой подпишу, почем материал, почем работа, — она говорила быстро, эффективно, как будто составляла отчет. — Карту свою потом пришлю, куда деньги переводить. Распродашь все, ладно? Тут и пуанты твои есть… — Пауза. Короткая, но убийственная. — Все равно не нужны теперь.
В этих последних словах не было явного упрека. Но подтекст висел в воздухе тяжелым, невысказанным укором:
Зачем тебе это? Ты все равно провалилась. Освободи место для чего-то полезного. Оправдай наконец мои вложения.
Горечь заполнила рот.
— Хорошо, мам, — прошептала я, чувствуя, как слезы предательски подступают. — Сбрасывай фото. Я… попробую.
— Отлично. Не затягивай. Пока. — Связь прервалась короткими гудками.
Я прислонилась лбом к холодной стене подсобки. Перед глазами вставали призраки: ослепительно белые пачки, бережно сшитые мамиными руками за полночь при свете настольной лампы; жесткие, неудобные пуанты, в которых ныли и кровоточили пальцы, но которые были символом надежды… Теперь — просто хлам на продажу. Еще одно напоминание о моем провале. О том, как я не оправдала ожиданий. Я сжала телефон в руке так, что пластик затрещал, пока костяшки пальцев не побелели от напряжения.
Смена кончилась. Напряжение не отпускало ни на секунду. Шепот пары студенток, заказавших вечерний капучино, резал слух как нож:
— …видела их вместе в кафе! Да не пялься ты дура… Кофе попивали, тет-а-тет…
— …а Мила? Говорят, просто кипит… Чат наш разрывается!
— …ну да, кто она такая? Из общаги! Демиду Самиосу! Смешно…
— …выглядит жалко… Как мокрая курица, она небось жалостью его вынудила с ней кофе попить, ты знаешь Демида он такой добрый, постеснялся небось этой страшиле отказать.
Я старалась не смотреть в их сторону, протирая один и тот же столик с маниакальным усердием. Иголки стыда и страха впивались под кожу. Лиза помахала на прощание, уже в куртке:
— Не задерживайся, принцесса! И берегись коронованных особиц! — Ее смешок прозвучал зловеще в опустевшем кафе.
Я вышла на холодный тротуар, глубже закутавшись в плащ, готовясь к долгому ожиданию ночного автобуса. И замерла.
Черный Range Rover стоял у обочины. Двигатель работал почти бесшумно. Тонированное стекло пассажирской двери опустилось. Демид смотрел на меня из полумрака салона.
— Садись, — сказал он просто. Не предложил. Сказал. Его голос был спокоен, но в нем снова звучала та самая неоспоримая уверенность.
Сердце бешено заколотилось. Я подошла, не в силах отказаться публично, под возможными взглядами из кафе или прохожих.
— Зачем? — спросила я тихо, садясь на роскошное кожаное сиденье и прижимая сумку к себе как щит. Дверь закрылась, отрезав меня от улицы. — Зачем ты приехал?
Он плавно тронулся с места, его профиль в свете приборной панели казался высеченным из камня.
— Захотел, — ответил он легко, как будто это было самым естественным объяснением в мире. Его взгляд на мгновение скользнул по мне. — Выглядишь измотанной. И холодно на улице.
— Демид, если опять увидят слухов будет море...— Я с трудом подбирала слова, чувствуя, как паника снова поднимается внутри.
Он фыркнул, коротко, почти презрительно. Рука легла на рычаг коробки передач, движение было точным и уверенным.
— У людей в головах всегда всякий шлак, Ева, — произнес он спокойно, глядя на дорогу. — Особенно у тех, кому больше нечем заняться. Не стоит беспокоиться о чужом нижнем белье. Это пустая трата нервов.
Его слова должны были успокоить. Звучали разумно, снисходительно. Но они лишь подчеркивали пропасть между нами. Его мир, где можно не обращать внимания на «шлак», и мой мир, где каждый взгляд, каждый шепот был камнем, брошенным в хрупкую скорлупку моего существования. Я промолчала, глядя в темное боковое окно, чувствуя, как его присутствие, его уверенность и это прикосновение к рулю, такое властное, одновременно притягивают и пугают.
— Как смена? — спросил он через пару кварталов, голос все так же ровный.
— Тяжело, — честно ответила я, думая не о посетителях, а о звонке матери и тех фотографиях балетных пачек, которые скоро придут. О том, как придется выставлять на продажу свои мертвые мечты.
— Отдохнешь, — просто сказал он. Его рука вдруг легла мне на колено – твердо, на миг. Не ласково. Твердо. Как якорь, брошенный в бурлящее море моих тревог. Прикосновение обожгло кожу сквозь ткань джинсов и… странным образом на секунду приглушило внутреннюю дрожь. Я замерла, не смея пошевелиться. Потом его рука так же легко вернулась на руль.