Страница 156 из 316
Даже в гарнизонном городке при аэродроме, члены полкового женсовета бегали заполошно как те курицы, в панике снимая с верёвок сушащееся бельё.
Подготовка к встрече с «незваным московским гостем» была в самом разгаре, когда на аэродром прибыло местное начальство из славного града Киева. Причём не «прилетело», а именно приехало на двух черных лимузинах в сопровождении двух бронированных машин. Из первого лимузина вылез Заместитель командующего Киевским военным округом комкор Жуков, из другого – сопровождающие его лица.
Герой Холкин‑Гола был одет в элегантно смотрящуюся на его коренастой крестьянской фигуре гимнастерку защитного цвета с тремя «ромбами» в петлицах и «Звездой Героя» на груди и, в тёмно‑синие командирские галифе. Обут был в сапоги «бутылками» ‑ на голенищах которых весело играли солнечные блики.
Благодаря заметно выступающей вперед нижней челюсти, вид лица Георгий Константинович имел воистину зверский ‑ напоминая Дмитрию пса китайской породы Шарпей, готовившегося всех загрызть.
Выйдя из машины и немного пройдясь по плацу, он остановился. Сунув большие пальцы рук за ремень, Жуков принялся внимательно рассматривать всё происходящее своими серыми, слегка выпученными глазами.
Заметив его первым, батальонный комиссар Щербаков ‑ невысокий кривоногий кавалерист, участник Гражданской войны совершенно диким голосом заорал:
‑ Становись! Полк… Смирно!!!
«Стахановскими» темпами, в рекордно‑короткие сроки, летный и технический состав полка построился на посыпанном жёлтым песочком плацу и с видом лихим и «чуть придурковатым» ‑ замер, «поедая» начальство глазами. Встал в строй и Дмитрий Панов, возглавляя третью эскадрилью. Командир полка майор Шипитов кинулся было докладывать. Но подойдя строевым шагом и взяв «под козырёк» ‑ не успел и слова сказать…
Как на плацу появился командир 3‑й эскадрильи капитан Луконин ‑ пошатывающаяся походка которого и общий вид говорили о том, что он находится в своём «обычном состоянии». Заместитель командующего округом полуобернулся в сторону этого «явления»…
Да так и замер с открытым ртом и выпученными глазами.
Шаркающим шагом подойдя к буквально онемевшему от осатанения Жукову вплотную, бравый комэск премило улыбнулся ему и небрежно козырнув ‑ в строгом соответствии с уставом, заплетающимся языком спросил разрешения встать в строй.
И тут победителя японцев при Холкин‑Голе, как будто укушенная бешенной собакой змея в задницу укусила. Не выбирая выражений, выпучив и без того выпуклые глаза – разом став походить на помесь китайского пса и тихоокеанской рыбы‑камбалы, он принялся топая ногами исступлено орать на улыбающегося и видимо не совсем понимающего что происходит Луконина.
Но тут вдруг в небе что‑то знакомо загудело и вскоре показался двухмоторный пассажирский «Дуглас», в котором по‑видимому находилось то самое «высокое московское начальство», о котором их предупредили по телефону. Мельком глянув вверх, Жуков иступлено заорал на командира 3‑й эскадрильи:
‑ Пошёл вон, мудак! Я сказал ‑ ВОН!!!
«Сопровождающие лица» тут же схватили Луконина под микитки и не забывая хорошенько надавать тумаков по дороге, потащили того в ближайшие заросли уже зеленеющего свежей листвой кустарника.
Идеально сделав положенный в таких случаях круг над аэродромом – заглядеться можно, идеально снизившись до необходимой высоты пассажирский самолёт зашёл на посадку, которая также обещала быть идеальной…
Но не тут то было!
Как вдруг неведомо откуда взялась «Чайка» и также снизившись, зашла лоб в лоб «Дугласу».
Узнав «знакомый почерк», весь строй полка единым выдохом ахнул:
‑ Ворушин!
Командир полка побагровев, схватился за сердце.
Это был командир 1‑й эскадрильи ‑ самый известный воздушный хулиган 43‑го авиаполка и при этом ‑ «любовь и гордость начальства». Этот здоровый телом и симпатичный лицом парень, был изрядно глуповат и после первого же произнесённого слова вызывал вопрос:
«И как только таких берут в авиацию?!».
Но начальство (и бабы!) его почему‑то любило.
Как это не странно звучит, он вообще не пил спиртного и на земле был дисциплинирован, как никто другой в полку. Но был у него один «заскок»: из всех видов воздушного боя он признавал лишь лобовую атаку и при первой же возможности, демонстрировал её на…
На своих товарищах в учебных боях!
Конечно же будучи в здравом рассудке, твёрдом уме и светлой памяти, те предпочитали избегать возможности глупо погибнуть от столкновения с этим дураком и заблаговременно отворачивали в сторону. Многим это удавалось с большим трудом и стоило «мокрого» парашюта, на котором сидят лётчики…
Ну и насмешек от укладчиков парашютов.
Но уже на земле, капитан Ворушин так комментировал их благоразумность:
«Вот я заходил с Ивановым (Петровым, Сидоровым и прочими) лоб в лоб. Он испугался и отвернул. Дерьмо, а не лётчик! Храбрость настоящего советского лётчика должна состоять в том, чтобы в бой идти как на таран ‑ отважно, не сворачивать в лобовом столкновении с противником ‑ который сам должен убегать в панике от сталинских соколов!».
К концу подобных пламенных речей, в его глазах разгорался безумный фанатичный огонек и, Панов как‑то раз (совсем недавно дело было) шепнул на ухо батальонному комиссару Щербакову «родом из кавалерии», что не мешало бы показать этого «сталинского сокола» окружному психиатру, пока тот каких‑нибудь «особо выдающихся дел» не натворил.
Тот пригладив висячие «будённовские» усы, в ответ лишь восхищённо:
«Ох и лихой же парень, этот Ворушин! Во время Гражданской, мы все такими были…».
После чего последовал «наезд» на самого Дмитрия Панова – неверно понимающего политику Партии и недооценивающего значение самоотверженности для советских лётчиков. И намёки на тлетворное буржуазное влияние ‑ которого он понабрался, будучи в Китае:
«Ты я вижу, Панов, не только заграничного барахла целую кучу привёз… Но и мыслить стал как‑то не по‑советски».
И от греха подальше Дмитрий решил больше не выступать с подобными «инициативами». В Стране Советов существовал психоз подвига, связанного с личным самопожертвованием и бороться с ним было практически невозможно.
В данный момент бывший будённовец смотрел на происходящее на посадочной полосе разинув рот и был бледен ‑ как «белая идея» генерала Деникина…
Об чём он, интересно, в этот момент думал?
Об значении самоотверженности для советских лётчиков? Или об далёких Колымских краях ‑ куда они с комполка непременно поедут, в случае если этот «лихой парень» угробит не только себя, но и комиссию из самой Москвы?
У Дмитрия и, не только у него одного ‑ волосы на голове буквально встали дыбом…
Ситуация над взлётно‑посадочной явно была сверхкритической, ибо высота и скорость не позволяли пилоту «Дугласа» уйти от столкновения как истребителю ‑ резким виражом, грозящим сваливанием и без вариантов ‑ жарко горящим огромным костром на земле. Он сделал единственно возможное – резко снизился, каким‑то чудом успев выпустить шасси.
Дурак Ворушин на своей «Чайке» пронёсся буквально «впритирочку» от хвоста «Дугласа» и жизнерадостно взмыв вверх, пошёл на посадочный круг. А чудом уцелевший двухмоторный самолёт, скорость которого была ещё слишком высока ‑ для даже не «идеальной»… Хотя бы для просто нормальной посадки, преждевременно коснувшись бетона ‑ три раза дал «козла»…