Страница 97 из 153
Для радиосвязи Ворошилов выделил две учебные роты и запас аппаратов из имеющегося склада. Радисты трижды повторят маршрут с передачей коротких сообщений, а посредники сравнят время их получения в колонне и в штабе. Я попросил в отчёте оставлять ошибки целиком: если первая передача сегодня не дошла, переписанный чистовой текст завтра никого не научит.
Якир получил срок представить порядок подготовки младших командиров: сколько учебных выходов можно провести до следующей большой проверки и кто отвечает, когда подразделение меняет дорогу. Проект следовало обсудить с сегодняшним ротным. Пока человек, совершивший ошибку при всех, не может назвать причину спокойно, штаб будет получать только аккуратные рассказы об идеальных маршах.
Ворошилов переспросил, требую ли я подписать все три решения сегодня. Я ответил: ресурсы даю сегодня, цифры расхода принесёте после проверки. Его не устроил порядок оплаты машины из резерва; мы открыли смету и убрали слово «дополнительно», которым начальники обычно прятали источник. Машину сняли с намеченного хозяйственного рейса, рейс перенесли и записали, кто за него отвечает.
Тухачевский вышел на крыльцо вместе с механиками. Один показывал ему треснувший кронштейн, другой спорил о том, что подвозить проще целые узлы, чем россыпь деталей. На дворе темнело, им пришлось подойти к фонарю. Я видел, как начальник охраны записывает их фамилии. Он выполнял работу, но через месяц такой список может попасть к человеку, который обведёт на нём связи красным.
— Зачем вам имена механиков? — спросил я его. Начальник ответил, что отмечает людей, подходивших к Тухачевскому в моём присутствии. Я велел сохранить запись, указать тему разговора и никому не передавать её как перечень приближённых. Тухачевский собирал вокруг себя сильных исполнителей. Скрывать этот факт значило помогать тем, кто завтра назовёт любую рабочую группу тайным штабом.
Синюю черту на списке будущих маршалов я никому на полигоне не показывал. Но когда Тухачевский вошёл за подписанной схемой, взгляд на мгновение остановился на моей руке. Я держал простой полевой карандаш. Он, конечно, не знал, почему это важно; лишь спросил, не решено ли уже, кого оставят при новой группе. Я ответил, что работа решена, звания ещё обсуждаются.
Поскрёбышев принёс из поезда пакет для моей подписи. Внутри лежали накладные на выделенный ремонтный автомобиль, расписание связи и пустой бланк, на котором секретарь по привычке приготовил место под резолюцию. Я велел забрать пустой лист. После звонка из моего кабинета и перечёркнутого списка я не собирался оставлять рядом со своей рукой бумагу, которую потом заполнят словами, сказанными якобы мною.
Я смотрел на фамилии участников разбора и понимал цену сегодняшнего решения. Тухачевский больше не был фамилией на фотографии; за ним стояли люди, которые научились говорить при начальстве о сломанном тягаче и ошибочной карте. Их сила нужна была армии. Те же знакомства легко превратить в схему заговора, если поручить это Ежову. Следовало удержать их право работать вместе.
Внутри послышалось короткое требование: взять этот круг под личную проверку, перечислить всех, кто стоял у фонаря. У меня уже был список охраны. Одного звонка хватило бы, чтобы каждый механик ночевал отдельно и дал показания о Тухачевском. Я достал папиросу, прикурил возле открытого окна и дождался, когда руки перестанут тянуться к телефону.
— Свидетелей учений домой не развозить ночью по одному, — сказал я начальнику охраны. — Они едут со своими частями и возвращаются к обычной службе. Если увидите постороннего у их квартир, докладывайте военному прокурору. Начальник кивнул и записал только это. Я не объяснил ему, от какого другого приказа только что отказался.
* * *
Сафонов позвонил по закрытой линии из Москвы. После истории с синим карандашом он проверил бумагу и порядок доставки списка. Печать на пакете никто не вскрывал. Свой экземпляр Поскрёбышев сохранил без исправлений. Сафонов не заявил, что помету поставил я, и не принёс мне готового виновного. Он спросил, можно ли сравнить продавленную линию с поверхностью моего стола.
На выходе из полевого дома меня остановил дежурный. Он нёс запечатанный приказ, поступивший по каналу военной прокуратуры. По форме он предписывал немедленно отстранить командира роты, который сегодня исправил маршрут у переправы. Основанием значилась «передача закрытой схемы лицам, не допущенным к учениям». Командира уже вызвали из части.
Я велел оставить его при людях и не выполнять приказ до проверки. Дежурный показал печать: настоящая. Сафонов по телефону сравнил оттиск с контрольным: металл тот же, повреждение края на месте. Подпись была моей. Я узнал не только наклон, но и короткий излом последней буквы, который оставляла натёртая после топора рука.
Вышинский рассматривал текст под лампой. Одна буква сидела ниже строки, на другой виднелся скол. Эти дефекты совпали с сохранившейся у Сафонова официальной машинописью из кабинета германского военного атташе. Печать была подлинной, подпись оставлена моей рукой. Приказ об отстранении советского командира напечатали на машинке германского военного атташе.