Страница 82 из 153
Глава 21. Сын Сталина
Я положил воронежскую телефонограмму поверх поддельного распоряжения на охрану Светланы. В двух бумагах моя фамилия делала разную работу: в одной открывала дверь к дочери, в другой закрывала человеку дорогу домой. Ни того, ни другого я не приказывал. Горина уже нельзя было спросить, кто его взял.
— Передайте прокурору: время смерти сохранить в обоих журналах, — сказал я Поскрёбышеву. — Подчищенную запись не вырывать. Пусть покажут, кто её правил. Семью Горина найти прежде, чем к ней придут объяснять, почему он умер при законном задержании.
Поскрёбышев записал последнюю фразу и открыл следующую папку. Снаружи была помета «школа», внутри — сложенная вчетверо записка без номера. Учительница Светланы передала её через водителя, потому что директор отказался посылать жалобу обычным порядком. На листе говорилось о драке Василия с учеником старшего класса.
Драка произошла позавчера после занятий, которые в школе проводили и на каникулах. Директор написал, что стороны помирились и вопрос закрыт. Учительница приписала на обороте другое: отца пострадавшего мальчика вчера уволили с работы. Отец ничего не просил, но сына сегодня на занятия не привёл.
— Кто распорядился об увольнении? — спросил я. Поскрёбышев ответил, что письменного распоряжения пока не нашли. В школе говорили о звонке из Кремля. В мастерских ссылались на школу. Директор уверял, что поступил по собственной инициативе, хотя уволить рабочего чужого предприятия он не мог.
Воронежский уполномоченный тоже не получал приказа от меня. Ему хватило строки с фамилией. Теперь слесаря снимали с работы за мальчишеский синяк. Я велел не звонить директору и привезти школьный журнал, приказ по мастерским и обоих родителей. Василия оставить дома до моего возвращения.
От школьной записки не пахло заговором. От неё пахло тем, что люди делают каждый день и не считают преступлением. Директор берёг место. Начальник мастерской берёг себя. Мальчик ударил мальчика; взрослые обошлись с его отцом так, как им представлялось угодным Сталину. Это оказалось проще, чем подписать ложный приказ.
Я вызвал Вышинского. Он предложил допросить директора немедленно: через час тот уже назовёт звонившего, если номер у него есть. Я сказал, что директор принесёт номер сам, вместе со своей записью разговора. Пока мы заставляли каждого исполнять страх, объяснений получалось достаточно. Теперь мне понадобился факт.
— А если запись уничтожит? — спросил Вышинский. Я распорядился снять копию телефонного журнала без его участия и опечатать школьную книгу входящих в присутствии учительницы. От директора ждал его собственной рукой записанного ответа. Между двумя версиями должно было остаться место, куда он не сможет спрятаться.
Пока прокуратура ехала в школу, Вышинский доложил о Горине. Тело задержали в областном морге, вдове сообщили только о смерти, обстоятельства обещали уточнить. Районный начальник НКВД просил разрешения опросить её о связях мужа. Мне пришлось повторить приказ, уже отданный на рассвете: к женщине сотрудники этого управления не подходят.
Я отправил военного прокурора проверить место задержания и приказал представить мне список всех взятых по тому же основанию. Там, где в ответе стояло «личное указание», прокурор должен был потребовать подлинник. Отсутствие подлинника не возвращало Горина, но могло оставить в живых следующего, кого уже вели по коридору.
* * *
Василий ждал не в моей приёмной, а у стола Светланы. Перед ним лежала раскрытая книга, но он смотрел на дверь. Костяшки правой руки были содраны и смазаны йодом. Светлана сидела напротив, считала что-то в тетради и делала вид, что брат не следит за каждым шагом в коридоре.
— С ним всё в порядке, — сообщила она, едва я вошёл. — Учительница сказала, тому мальчику только разбили губу. Василий хотел объяснить мне, за что, но потом сказал, что мне рано. Я ответила, что губа не становится серьёзнее от возраста.
Василий попросил её уйти. Светлана подняла тетрадь и спросила меня, можно ли взять линейку из кабинета. Я показал, где она лежит, и проводил её взглядом до двери. Она не собиралась оставаться свидетелем, однако дверь притворила медленно: хотела знать, будет ли брату больно.
— Расскажи, как ударил, — сказал я. Василий поднял брови: он явно ждал вопроса, за что ударил. Вместо ответа он показал кулак и заметил, что начал не первым. Другой мальчик толкнул его плечом в коридоре, а после неудачно пошутил про его сестру.
Я попросил повторить шутку дословно. Василий передвинул книгу на край стола, как будто освобождал место для неприятного разговора. Мальчика звали Лёня Белов. Он сказал, что при Светлане теперь будет стоять особый охранник и ей можно не делать уроков. Василий ответил, что это неправда. Белов назвал его вруном.
— За «вруна» и ударил? — спросил я. Василий посмотрел мимо меня. Потом произнёс, что Белов добавил про моего секретаря: будто директор получил от него приказ пропускать к Светлане любого, кого назовут по телефону. Василий не поверил. Но Лёня сказал это в присутствии других и повторил, когда его попросили замолчать.
Он ударил один раз, у лестницы. Белов упал, рассёк губу о собственный зуб и попытался подняться. Василий схватил его за ворот, чтобы не ушёл, пока не возьмёт слова обратно. Учитель труда разнял их до второго удара. Этот порядок Василий запомнил подробно. Он знал, что повторный удар обойдётся ему дороже первого.
— Почему мне сразу не сказал? — Василий показал забинтованные костяшки: домой пришёл, руку заметили, в школе обещали решить сами. Он решил, что директор позвонит мне и без его рассказа. Если бы дело касалось только драки, отец узнал бы о ней от чужого взрослого. В этом он вырос уверенным.
Я спросил, говорил ли он директору об охраннике. Василий сказал, что говорил. Директор велел больше не повторять слухи о школе, пока взрослые разбираются. Через час он вызвал обоих мальчиков и попросил пожать друг другу руки. Лёня отказался; учитель провёл Василия другой лестницей, чтобы они не встретились у выхода.
— Мне сказали, что его отец потерял работу, — сказал Василий. — Это вы сделали? Он впервые посмотрел прямо на меня. Я ответил, что узнал об увольнении несколько часов назад. Василий не отвёл взгляда. Он хотел понять, не защищаю ли я его после драки, притворяясь, будто ничего не знаю.