Страница 75 из 153
— Ты ей прикажешь не бояться тебя? — спросила Светлана и подняла глаза. Вопрос прозвучал серьёзно, без детской насмешки.
— Нет. Такой приказ не работает. Я велю не звонить ей от моего имени. А ей придётся самой решить, как вести урок.
Она подумала и кивнула. Ответ её не вполне устроил, но был понятен. Взрослые часто объясняли детям власть как волшебство: отец может всё, значит, одним словом исправит любого человека. Светлана уже замечала, что от его слов люди чаще ломались, чем исправлялись.
Из кухни позвали к столу. Домработница обратилась не ко мне, а к Светлане: «Хозяйка, обед готов». Девочка закрыла учебник и приказала подождать пять минут, потому что обещанные два часа уже начались и она не собиралась отдавать кухне своё время.
Когда женщина ушла, я спросил, почему её называют Хозяйкой. Светлана пожала плечами и сложила перья в коробку.
— Потому что мамы нет. Раньше спрашивали у неё, теперь спрашивают у меня. Какую скатерть положить, кого пустить в комнату, что приготовить. Если я не отвечаю, они всё равно делают, а потом говорят, что так захотела Хозяйка.
Надежды Аллилуевой не было уже почти три года. После её смерти взрослые не оставили место пустым. Они перенесли часть домашней власти на ребёнка, потому что так было удобнее прислуге и безопаснее тем, кто боялся спросить самого Сталина.
Я закрыл чернильницу плотнее и спросил, нравится ли ей быть Хозяйкой в квартире, где взрослые боятся её отца.
— Иногда. Можно не есть манную кашу. Но если я говорю оставить Васю без сладкого, он всё равно берёт. Значит, я хозяйка только для тех, кто меня слушается и так.
В дверях появился Василий. В четырнадцать лет он уже научился входить в комнату шумнее, чем требовалось, будто заранее доказывал, что не подслушивал. За ним стоял Артём Сергеев, такой же высокий, но державшийся спокойнее.
— Она вчера велела убрать мои сапоги, — сказал Василий, не поздоровавшись. — Сегодня их не могу найти. Настоящая хозяйка хотя бы помнит, куда распорядилась деть чужое.
— Я велела поставить в шкаф, а ты искал под кроватью, — ответила Светлана. — Если хочешь жить под кроватью, сапоги можно вернуть туда вместе с тобой.
Домработница в коридоре кашлянула, скрывая смех. Василий посмотрел на дверь, потом на меня. Я не вмешался. Их короткая ссора была первой за день, в которой люди не ждали ареста после неверного слова.
* * *
За столом поставили суп, картофель, чёрный хлеб и блюдо с холодным мясом. Для семьи человека, державшего страну в руках, обед выглядел обычным. Необычным было другое: перед подачей каждую тарелку проверяли, а фамилия повара стояла в отдельном журнале.
Я посадил детей как они привыкли. Светлана заняла место напротив, Василий сел ближе к окну, Артём — возле него. Два охранника остались в коридоре. Прислуга входила только по одному человеку, хотя для обычного обеда это было неудобно.
— Почему сегодня все ходят тише? — спросил Василий, разламывая хлеб. — Внизу два новых поста, у двери чужой человек, а мастер по окну убежал, оставив отвёртку.
— Потому что я пришёл без предупреждения, — ответил я. — Люди не любят, когда их порядок проверяют внезапно. Особенно если порядок существует только на бумаге.
— Значит, кого-то снимут? — Он спросил об этом с интересом, как о результате футбольного матча. В его мире отцовский приход всегда означал, что один взрослый получит новую должность, а другой исчезнет.
— Человека у двери проверят. Мастера вернут к окну. Снимать будут того, кто поставил охрану без записи, если выяснится, что это не случайность.
Светлана перестала есть и посмотрела на меня. Я понял, что сказал слишком много. Для Вышинского охрана была схемой. Для девочки — люди, которых она видела каждое утро и по фамилиям знала лучше, чем я.
— Семёнов заболел? — спросила она. — Утром его не было в школе, потом он стоял у лестницы. Новый сказал, что теперь будет ходить со мной вместо него.
Я уточнил, не Рогов ли это, и не изменил голоса. Поскрёбышев за дверью уже услышал фамилию и отошёл к телефону.
— Не знаю, как его зовут. Он сказал, что фамилии охраны детям знать не положено. Ещё сказал, что скоро меня будут возить другой дорогой, потому что старая стала опасной.
Василий положил ложку. Артём посмотрел в коридор. Оба поняли больше Светланы: настоящий охранник не обсуждал бы при ребёнке опасность маршрута и не запрещал бы запоминать собственную фамилию.
Я продолжал резать мясо и спросил, ехал ли новый охранник с ней обратно. Нож шёл ровно, хотя внутри уже поднималась команда.
Взять школу. Перекрыть ворота. Допросить всех до ночи. Девочку вывести через внутренний ход.
— Нет. Только проводил до машины. Потом дал лист, когда я пролила чернила. Сказал, что придёт завтра и покажет новую дорогу, — ответила Светлана и потянулась к хлебу, не замечая, как у двери перестали дышать двое взрослых.
Я налил себе воды. Папиросу за столом не доставал. Если бы закурил сейчас, дети увидели бы не отца, а Сталина перед решением. Мне требовалось закончить обед так, чтобы человек из сети не узнал по поведению Светланы, что его прикрытие раскрыто.
— Завтра пойдёшь обычной дорогой, — сказал я. — Если новый человек подойдёт, поздороваешься и сделаешь, что скажет Семёнов. Самой проверять его фамилию не надо.
— А если Семёнов опять исчезнет? — Она не испугалась. Её раздражало, что взрослые дают неполные правила.
— Тогда сядешь в машину и попросишь отвезти тебя домой. Ни с кем другим не поедешь, даже если покажут бумагу с моей подписью. Мою подпись проверяют взрослые, а не ты.
Светлана кивнула и вернулась к супу. Василий хотел спросить ещё, но я посмотрел на него и едва заметно покачал головой. Он понял правильно, хотя обычно чужие знаки понимал только тогда, когда хотел.
Обед продолжился. Светлана рассказала, что хочет поехать купаться и взять подругу из школы. Василий потребовал машину для аэродрома. Артём напомнил ему, что после прошлого выезда комендатура нашла в багажнике две пустые бутылки и запретила выдавать автомобиль без взрослого.
— Бутылки были не мои, — сказал Василий, отодвигая тарелку. — Водитель сам положил, чтобы на меня свалить. Здесь все знают: если виноват сын Сталина, водителя не спросят.
— Поэтому спросят обоих, — ответил я. — Машину сегодня не получишь. Завтра принесёшь журнал поездок и фамилию человека, который был с тобой. Если водитель соврал, останется без места. Если соврал ты, месяц ходишь пешком.