Страница 74 из 153
Глава 19. Хозяйка
Первой карточкой в пропавшей коробке значилась Светлана Иосифовна Сталина. Ни служебного шифра, ни псевдонима возле имени не было. Тот, кто составлял опись, хотел, чтобы строку поняли сразу и не перепутали с чужим ребёнком.
Я спросил Поскрёбышева, где она находится сейчас. Он ответил без задержки: утром Светлану отвезли в школу за тетрадями и книгами на лето, потом вернули в кремлёвскую квартиру. В июле обычных уроков не было, но учительница дважды в неделю проверяла задания.
Я спросил, кто сопровождал Светлану. Поскрёбышев назвал машину комендатуры, постоянного водителя, двух охранников и нового сотрудника Рогова, поставленного утром у школьного входа вместо заболевшего постового.
— Никого не менять и не задерживать. Машину проверить незаметно, людей установить по документам. Если возле неё уже стоит чужой человек, он не должен узнать, что мы нашли карточку.
Вышинский не согласился. Он предлагал немедленно перевезти Светлану на охраняемую дачу, закрыть школу и взять всех, кто входил в здание. Для прокурора это было нормальным решением: сначала убрать ребёнка, затем разбираться, кто заметил движение.
Вышинский возразил, что при подготовке похищения мы дарим сети ещё один день, а обычная охрана может оказаться частью расчёта. Я велел продолжать разбор картотеки и не произносить фамилию Светланы ни в одном кабинете: для всех пропала безымянная коробка.
Я подписал три распоряжения. Комендатура получала право проверить водительские журналы, военная прокуратура — снять копии пропусков школьной охраны, Поскрёбышев — собрать всех, кто когда-либо заказывал дела на моих детей. Ни один лист не проходил через НКВД.
Внутри поднялось другое решение, короткое и привычное для тела, которое десятилетиями отвечало на страх чужими арестами.
Закрыть девочку на даче. Взять охрану. Допросить учительницу. Семьи задержанных держать до выдачи коробки.
Я достал папиросу, но Поскрёбышев не подал огня. Он ждал приказа, глядя на мои руки. Я прикурил сам и увидел, как Вышинский отвёл глаза. Они оба знали: когда Сталин начинал курить над семейным делом, кто-то обычно переставал спать.
— Семьи задержанных не трогать, — сказал я. — Светлану не запирать. Чужую коробку будем искать по тем, кто ею пользуется, а не по детям людей, уже сидящих под охраной.
Поскрёбышев записал приказ дословно. Вышинский ещё несколько секунд смотрел на карточку, потом убрал её в пакет и поставил личную печать. Картон исчез со стола, но имя осталось перед глазами.
* * *
До квартиры было несколько минут пешком, однако охрана подала машину. Я отказался. После дня, проведённого между мастерской, архивом и кабинетами, мне хотелось пройти по Кремлю своими ногами и увидеть, сколько людей меняется на моём пути без всякого приказа.
У двери квартиры стоял новый охранник. В документах, которые успела передать комендатура, его фамилии не было. Он оказался сотрудником внутреннего поста и подменял постоянного человека на время обеда. Подмена нигде не записывалась, потому что длилась меньше часа.
Я спросил, кто велел занять пост. Охранник назвал дежурного комендатуры, время смены и последние два номера из журнала. Он ответил правильно: человек был настоящим, а порядок — дырявым. К семье Сталина можно было попасть без отдельного пропуска, назвав обед причиной.
Я приказал ему после смены остаться у двери и не предупреждать Семёнова о проверке. Охранник вытянулся ещё сильнее, оставшись решать, был ли это обычный приказ или начало ареста.
В прихожей пахло варёной картошкой и свежей краской. Возле стены стояли детские ботинки, две пары мужских сапог и раскрытый ящик с инструментами. В квартире меняли заевший оконный шпингалет, но мастер исчез из комнаты раньше, чем я снял фуражку.
Светлана сидела за большим столом и переписывала страницу в тетрадь. Рядом лежали учебник русского языка, коробка перьев и три яблока. Увидев меня, она не вскочила. Закрыла чернильницу, промокнула строку и только потом встала.
— Ты обещал два часа, — сказала она вместо приветствия. — В прошлое воскресенье сказал: «После армейских бумаг». Армейские бумаги у тебя каждый день. Значит, ты обещал никогда.
Домработница у окна замерла с полотенцем в руках. За дверью перестали двигать посуду. Девятилетняя девочка произнесла то, на что Политбюро не решалось: поймала Сталина на его собственных словах и не стала ждать разрешения продолжить.
— Сегодня армейские бумаги закончились раньше, — ответил я. — Два часа начинаются сейчас. Только сначала покажешь, что переписываешь и зачем испортила первую страницу.
— Я не испортила. Екатерина Ивановна сказала переписать, потому что клякса похожа на жука. Потом она сказала, что можно оставить. Я всё равно переписываю, потому что сначала она была права.
Светлана протянула мне тетрадь. На первой странице действительно расплылось чернильное пятно, а под ним красным карандашом стояла аккуратная помета учительницы. На следующей странице та же рука уже написала: «Работа выполнена хорошо».
Я спросил, почему учительница передумала, и сел напротив. Светлана подвинула ко мне тетрадь, но учебник оставила у себя.
— Ей утром звонили. Она вышла в коридор, потом вернулась и стала называть меня Светланой Иосифовной. Я сказала, что раньше была просто Светой. Она ответила, что теперь надо внимательнее выбирать слова.
Для ребёнка изменилось только обращение. Для меня за этой фразой стоял весь механизм власти. Кто-то позвонил учительнице, назвал мою фамилию и объяснил, что красная помета в тетради дочери может оказаться опаснее ошибки самой девочки.
Я открыл учебник на заложенной странице и спросил, понравилась ли ей новая вежливость учительницы. Светлана сразу покачала головой.
— Нет. Она теперь врёт. Раньше говорила, когда плохо. Сегодня сказала, что всё хорошо, хотя я пропустила запятую. Я ей показала, а она сказала, что это неважно. Запятая не могла стать неважной после звонка.
Я нашёл пропущенный знак и поставил рядом точку карандашом. Светлана забрала тетрадь, вписала запятую и снова промокнула строку. Ни благодарности, ни страха перед исправлением. Пока взрослые при ней ещё могли говорить правду, она выбирала правду.
— Учительница не виновата, — сказал я. — Она испугалась человека, который звонил. Завтра будет проверять тебя как раньше. Если опять начнёт пропускать ошибки, скажешь мне, но не при всём классе.