Страница 65 из 153
Он не отвёл глаз. Ворошилов знал прежнего Сталина дольше большинства и мог позволить себе прямоту, пока сам Сталин разрешал считать её старой дружбой. Молотов ждал, будет ли разрешение отозвано. Каганович налил воды, хотя его бокал оставался полным.
— Поэтому сегодня разделили ключи, — сказал я. — Не из жалости к Ягоде. Один человек не должен приносить готовую правду вместе с готовым виновным.
Молотов спросил, кто тогда отвечает за провал. В схеме было пять начальников, два курьера и прокурор. При следующем нападении каждый покажет на чужую подпись. Совнаркому придётся разбирать спор, пока исполнитель уходит.
— За решение отвечаю я, — сказал я. — За исполнение — тот, чья строка в приказе. Отсутствие монополии не означает отсутствие хозяина.
Это они поняли лучше всех бумаг. Каганович снова взял вилку. Ему требовалась не свобода ведомств, а управляемость. Ворошилову — армия, которую не разбирают по ночам. Молотову — порядок, переживающий настроение одного человека. Каждый получил часть и оставил мне последнее слово.
После мяса принесли чай и варенье. Ворошилов попросил ещё картофеля, но блюдо уже унесли. Он хотел позвать работника, потом махнул рукой и намазал хлеб горчицей. Каганович сказал, что это не ужин, а наказание за армейскую расточительность.
Ворошилов заметил, что солдат ел бы и так. Каганович ответил, что солдат умнее: он бы картофель взял раньше.
На несколько минут они заговорили о домах. У Кагановича сын снова разобрал велосипед и не мог собрать цепь. Ворошилов предложил прислать армейского механика. Молотов заметил, что после этого велосипед попадёт в план оборонных поставок и вернётся к лету.
Я слушал и почти видел обычных людей, которые устали, проголодались и знали слабости друг друга. Потом звонил красный аппарат, один из них снимал трубку, и за несколько фраз менялась судьба управления или завода. Быт не отменял власть. Он только показывал, какими человеческими руками она пользовалась.
Поскрёбышев вошёл без вызова. Наблюдение у Лубянки заметило машину, дважды прошедшую мимо служебного входа. Возле военной прокуратуры появился Ковалёв. Он не пытался войти. Передал дежурному конверт и ушёл к трамваю.
Ворошилов спросил, взяли ли Ковалёва. Поскрёбышев ответил, что его ведут, конверт уже у прокурора. Внутри оказались три карточки и записка без подписи.
Я велел Ковалёва не задерживать до следующей встречи. Пусть считает, что конверт приняли. Поскрёбышев передал приказ и вернулся с копией записки. В ней предлагали остальные карточки в обмен на безопасность и должность в новом аппарате.
Молотов спросил, кому адресована записка. Имени не было. Сверху стояло: «Тому, кто примет управление».
Ежова за столом не было, но все трое подумали о нём. Каганович предложил взять Ковалёва сейчас: человек с картотекой мог исчезнуть. Ворошилов возразил, что тогда не появится покупатель. Молотов спросил меня, сколько ещё имён находится в ящиках.
— Достаточно, чтобы каждый претендент захотел получить их один, — ответил я и убрал копию записки под лежавшую возле телефона газету.
Мы вернулись к чаю. Шутки закончились, но ужин не оборвался. Это было важнее поспешного ареста. Человек, передавший Ковалёву новый пароль, мог находиться не в НКВД. Он мог сидеть за этим столом и ждать, какое решение я приму после записки.
Я не стал менять порядок. Ковалёва повели до следующего адреса. Возле Лубянки машину не останавливали. Каждому из гостей Поскрёбышев передал время завтрашнего заседания и разные номера залов. Утром мы увидим, какой номер первым появится в чужом блокноте.
Молотов уехал первым. Перед выходом он спросил, действительно ли Ягода уже не вернётся. Я ответил, что постановление будет опубликовано после назначения временного руководства. Генрих Григорьевич останется под охраной до решения следствия.
— Тогда завтра все станут доказывать, что никогда ему не служили, — сказал Молотов. Я ответил, что именно для этого и нужны архивы.
Каганович задержался у вешалки и ещё раз потребовал не дробить транспортную связь ниже республики. Ворошилов попросил копию приказа о возвращении Тухачевского. Я подтвердил оба решения. Они ушли вместе, споря, чья машина первой перекрыла подъезд.
Когда ворота закрылись, Поскрёбышев принёс из кабинета окончательную схему раздела НКВД. Это была копия с тремя приложениями. Я оставлял её на Ближней до утра, в Кремле такого полного экземпляра не было.
На полях второго приложения стояла короткая помета: «Военную почту оставить под общей проверкой комиссии». Почерк был мелким, буквы наклонены вправо. Так Ежов исправлял проекты перед докладом.
Я спросил, когда Ежов мог видеть приложение. Поскрёбышев ответил, что Николай Иванович получил только первую схему, без приложений, и на Ближнюю не приезжал.
Второе приложение мы изменили уже за ужином. Формулировку про общую проверку произнёс Молотов, Ворошилов её отверг, Каганович предложил компромисс. Кроме нас четверых, в комнате находился только Поскрёбышев.
Чернила на помете ещё блестели. Ежова на Ближнюю не приглашали. Значит, за моим столом уже сидел его человек.