Страница 66 из 153
Глава 17. Чужой пароль
Чернила на помете ещё блестели. Ежова на Ближнюю не приглашали. Значит, за моим столом уже сидел его человек. Или тот, кто хотел, чтобы я первым подумал именно на Ежова.
Я не стал поднимать глаз. Молотов листал свою папку, Ворошилов тёр большим пальцем край стакана, Каганович ждал следующего пункта, Поскрёбышев стоял у двери. Пятеро людей, кроме меня, слышали формулировку о военной почте. Один вынес её из комнаты.
Арестовать всех. Развести по разным подвалам. К утру каждый назовёт нужную фамилию.
Мысль пришла готовой, без злости и без сомнения. Не моя мысль. Так в этой голове решались задачи раньше: если неизвестно, кто виноват, виноватыми назначаются все, а следствие потом подбирает порядок фамилий.
Я достал папиросу. Поскрёбышев сразу подал спичку, хотя обычно я прикуривал сам. Огонёк дрогнул у самого лица. Я затянулся и дал чужой команде пройти мимо, не превращая её в приказ.
— Заседание окончено, — сказал я. — Материалы остаются здесь. Александр Николаевич, никого не задерживайте. Через десять минут зайдёте ко мне один.
Молотов поднял голову. Он понял, что найдено что-то важнее схемы, но вопроса не задал. Ворошилов посмотрел на Поскрёбышева, потом на меня. Каганович закрыл папку ладонью, будто проверял, не осталось ли на столе лишнего листа.
Они ушли по одному. Я следил не за лицами, а за руками. Никто не торопился убрать записку, перепрятать бумагу или задержаться у телефона. Это ничего не доказывало. Человек, вынесший фразу, мог считать свою работу уже сделанной.
Поскрёбышев вернулся без блокнота. Я положил перед ним второй лист приложения и показал помету. Он прочёл дважды. Лицо осталось неподвижным, но левая рука легла на край стола и больше не двигалась.
— Почерк Николая Ивановича? — спросил я, придвинув лист ближе к лампе.
— Похож. Буква «п» у него обычно уже. Здесь шире, — ответил Поскрёбышев и ещё раз сравнил помету с подписью Ежова на первой схеме.
— Это можно подделать? — Я повернул лист так, чтобы свет лёг поперёк строки.
— Можно подделать любую букву. Нельзя подделать то, откуда человек взял саму фразу. О военной почте говорили только за этим столом.
Я кивнул. Именно поэтому доносчик и оставил почерк Ежова. Он не просто передал содержание разговора. Он пометил добычу именем человека, который должен был получить выгоду после падения Ягоды.
— Кто касался приложений после ужина? — спросил я, когда он закончил сравнивать строки.
— Я собрал их со стола, пересчитал и отнёс в малый сейф. Утром секретарь комиссии получил первую схему. Приложений ему не выдавали.
— Ключ от малого сейфа у кого? — Я закрыл приложение чистым листом.
— Один у меня. Второй запечатан у дежурного комендатуры. Печать цела, книгу выдачи я проверил перед тем, как вернуться сюда.
— Значит, лист не выносили. К нему подходили здесь, а потом вынесли только содержание одной строки.
Поскрёбышев медленно кивнул. Подозрение легло уже не на пять человек, а на весь порядок дачной работы: охрану, телефонистов, официантов, водителей, уборщиков, фельдъегерей. Система охраняла Сталина и одновременно давала десяткам людей возможность слышать, что он говорит.
— Не меняйте караул, — приказал я. — Не снимайте телефонистов. Не проверяйте прислугу. До утра никто не должен понять, что помету нашли.
— А Ежов? — Поскрёбышев впервые назвал фамилию человека, чей почерк лежал перед нами.
— Получит то, что ему положено. И ещё кое-что, чего он не просил: возможность выдать своего связного действием.
Я перевернул лист чистой стороной и написал четыре коротких дополнения к новому служебному паролю. Для управления связи — «передать лично». Для гаража — «машину не задерживать». Для архива — «сверить по первой описи». Для хозяйственного отдела — «без описи не принимать».
Первая половина оставалась общей: «Третий экземпляр». Любой человек, имевший законный доступ, знал только свою вторую половину. Если чужой пароль появится на маршруте украденной коробки, подразделение назовёт себя собственным действием.
— Эти листы перепечатаете сами. Четыре экземпляра, четыре разных окончания. Получатели распишутся у вас в кабинете. Копий не делать.
— Если утечёт общая половина, мы никого не увидим, — предупредил Поскрёбышев, перечитав четыре окончания.
— Нам нужна не утечка. Нам нужен человек, который придёт за грузом. Пароль оставляем живым.
Поскрёбышев посмотрел на меня внимательнее. Нормальный приказ после компрометации кода был прост: отменить, заменить, доложить всем постам. Я делал обратное. Слабое место не закрывалось. Оно становилось дверью, за которой уже стояли наши люди.
— Гараж спросит, почему их фраза отличается от архивной, — сказал Поскрёбышев, собирая листы в одну папку.
— Не спросит. Каждый будет уверен, что получил единственную. А если спросит, отметьте время и фамилию.
Он забрал листы. У двери остановился, будто хотел вернуться к почерку Ежова, но передумал. Я остался с пепельницей, приложением и пониманием, которое было хуже прямого доноса.
Сталинская власть считалась безграничной. Подписанный мной лист мог остановить поезд, снять наркома, поднять полк и открыть любой сейф. Но между приказом и исполнением стояли люди. Каждый мог переписать строчку, задержать пакет, предупредить знакомого или продать кусок чужого решения.
Власть была огромной. Именно поэтому её пытались красть по частям.
* * *
К двум часам ночи Вышинский привёз сведения по пропавшему водителю. Машину нашли у товарной станции, как и докладывали раньше. Сам водитель, Горелов, исчез вместе с двумя коробками и ведомостью. Теперь его обнаружили живым в комнате железнодорожного общежития.
— Сам пришёл или его привели? — спросил я, не беря протянутую Вышинским справку.
— Хозяйка заметила кровь на рукаве и вызвала милицию. Он назвался грузчиком. Документов при нём не было.
— Кто его забрал и кто уже знает фамилию? — Я всё-таки раскрыл справку на последней странице.
— Пока никто. Комнату держит военная прокуратура. Милиционеру объяснили, что человек проходит по делу о краже армейского имущества.
Это было первое разумное действие за ночь. Если бы фамилия Горелова попала в обычную сводку, к утру о находке знала бы половина старого аппарата Ягоды и вся новая комиссия Ежова.
— Везите сюда не его. Меня туда отвезёте, — сказал я и вернул справку Вышинскому, чтобы фамилия не осталась на моём столе.