Страница 64 из 153
Старший заместитель спросил, кто отдаёт приказ при одновременной операции в нескольких областях. Я ответил: тот, кто подпишет приказ вместе с прокурором и принесёт его мне до начала. При нападении или диверсии — действует дежурный начальник, но доклад идёт двумя каналами.
Молотов назвал новый порядок личным управлением: все крупные решения всё равно сходились у меня. Я не спорил. Раньше они сходились у Ягоды и приходили ко мне готовыми; теперь должны были приходить до ареста.
Он не стал называть это улучшением. Молотов понимал цену точнее остальных: я ломал монополию НКВД и строил другую систему, в которой последним замком оставался мой стол. Контроль над палачами не делал власть меньше. Он делал её более личной.
Вышинский подписал проект первым. Ворошилов добавил условие о военных. Каганович потребовал месячный отчёт о расходах связи. Ежов поставил подпись последним и мелко написал возле своей фамилии: «С приложениями ознакомлен».
Приложений было три. Первое содержало список временных руководителей, второе — новые линии доставки, третье — резервные адреса архивов. Ежову показали первое. Второе получил Молотов. Третье осталось у меня и Поскрёбышева.
После совещания я задержал Вышинского. Девять объяснений уже сверили. Семеро написали только первую фразу. Поскрёбышев указал обе. Прокурор оставил вторую строку пустой и отдельно сообщил, что ответ передал своему дежурному для проверки курьера.
Я спросил, мог ли Ковалёв услышать ответ от дежурного. Вышинский подтвердил: тот повторил фразу при двух понятых, оба служили в хозяйственном управлении НКВД.
Утечка снова раздвоилась. Либо Ковалёв забрал ответ из Кремля, либо пароль вышел через прокуратуру. Каждый новый предохранитель создавал ещё одного человека, способного продать ключ.
Я приказал не арестовывать дежурного и понятых. Им выдали разные сведения о месте хранения найденных карточек. Одному назвали Лубянку, второму военную прокуратуру, третьему кремлёвский архив. Возле каждого адреса поставили наружное наблюдение.
Вышинский спросил, не подрываю ли я этим его аппарат. Я ответил, что подрывает тот, кто продаёт пароль управдому. Прокурор забрал листы и ушёл организовывать проверку собственных людей.
К полудню пришла радиограмма от Тухачевского. Пуля не задела кость, воспаления не было. Врач разрешал дорогу через десять дней. Михаил Николаевич докладывал, что выполнит дальневосточное задание до конца и вернётся только после сдачи опытного соединения командующему группой.
Ворошилов прочитал радиограмму в моём кабинете. Он предложил оставить Тухачевского на востоке ещё на месяц: вдали от Москвы тот меньше мешал людям, которые привыкли решать армейские вопросы без него.
— Поэтому вернётся. После разрешения врача и сдачи соединения. Должность сохраняется, — сказал я. Проверку его людей разрешил только по конкретным делам. Общего списка не будет.
Ворошилов сложил радиограмму. Тухачевский оставался его подчинённым, соперником и полезным командиром. Климент Ефремович не просил закрыть ему дорогу. Он попросил заранее прислать дату, чтобы в первый же день поставить перед ним отчёт по цене механизации.
— Пусть спорит цифрами. После пули, может, станет осторожнее, — сказал Ворошилов. Я ответил, что после пули люди редко становятся удобнее.
Ворошилов усмехнулся. Радиограмму он забрал с собой, но у двери остановился и спросил, остаётся ли вечерний ужин на Ближней. Поскрёбышев назначил его ещё три дня назад, до нападения на поезд и падения Ягоды. Отменить было проще всего.
— Ужин остаётся. Молотов и Каганович тоже приедут. Без Ежова, — сказал я и вернул Ворошилову радиограмму для оформления приказа.
* * *
На Ближнюю приехали после десяти. В столовой накрыли на четверых. Поскрёбышев поставил у стены маленький стол для бумаг, но я велел убрать папки в кабинет. За ужином оставили только красный телефон на отдельной тумбе.
Подали щи, варёный картофель, рыбу и мясо в общей посуде. Ворошилов первым потянулся к хлебу и спросил, не считается ли теперь передача тарелки отдельной операцией с двумя подписями. Каганович ответил, что подпись не нужна, пока Климент Ефремович не собирается отправить тарелку по железной дороге.
Они рассмеялись. Молотов тоже улыбнулся, но вилку не отложил. Я поймал себя на том, что жду в шутке скрытого вопроса. В этой компании даже обычный разговор годами приучали заканчивать проверкой, кто засмеялся первым и кто слишком поздно.
Ворошилов рассказал, как утром его адъютант пытался получить новую карту проезда в наркомат. Старый пропуск уже отменили, новый требовал подтверждения НКВД, а НКВД требовал старый пропуск для обмена. Адъютант простоял у ворот сорок минут и в конце прошёл вместе с грузчиками, которые везли уголь.
— Вот кого надо ставить начальником связи: уголь проходит везде, — сказал Каганович. Ворошилов попросил его не подсказывать, иначе завтра на каждый мешок заведут личное дело.
Разговор был пустым только снаружи. Они проверяли, можно ли после сегодняшнего совещания говорить о новом порядке без доклада и стенограммы. Каждый смотрел на меня раньше, чем продолжить. Сталин приучил ближайших людей считать настроение хозяина ещё одной повесткой.
Я налил себе воды. Вино оставил в бокале. Молотов заметил это и спросил, не запретил ли врач. Я ответил, что завтра слишком много подписей. Раньше Сталин мог держать гостей до четырёх утра, заставлять пить и наблюдать, кто потеряет осторожность. Я не собирался устраивать допрос усталостью.
Молотов попробовал рыбу и сказал, что врач в таком случае полезнее Политбюро. Фраза прозвучала ровно. Он проверял не здоровье. За последние месяцы Сталин несколько раз прекращал ужины раньше, реже пил, чаще требовал цифры до решения и перестал смеяться над некоторыми историями, которые прежде любил.
— Ты изменился, Коба, — сказал Ворошилов прежде, чем Молотов успел остановить его взглядом. — Раньше за такую схему Ягоду заставил бы самому арестовать половину управления.
Каганович положил вилку. В столовой слышно было, как в соседнем помещении переставили чашки. Ворошилов смотрел прямо, но уже понял, что сказал больше, чем собирался.
Я спросил, кому прежний Сталин оставил бы вторую половину управления. Ворошилов ответил: тому, кто арестует первую. Потом пришлось бы менять и этого человека. Климент Ефремович коротко согласился: приходилось.