Страница 53 из 153
— Значит, источник ошибся в порядке, но не в ранении, товарищ Сталин, — сказал Ягода. — Я установлю, кто передал непроверенное сообщение. Он не стал называть фамилию и вернул разговор к подследственности.
Я велел ему представить к утру список всех сотрудников, чьи удостоверения выдавались или заменялись за последний месяц, и отдельно указать, кто имел право командировать людей железнодорожной охраны. О станции и судьбе Лыткина я не сообщил.
— Живой задержанный есть? — спросил Ягода. Я ответил, что его ведомство должно было знать это раньше меня, если действительно управляло своими людьми. Нарком не повторил вопрос и попросил принять его немедленно.
Я назначил встречу на девять утра. До этого времени Ягода оставался у себя и не имел права покидать здание НКВД без согласования с Поскрёбышевым. Формально это называлось ожиданием доклада. По существу нарком впервые просил разрешения выйти из собственного кабинета.
После разговора я приказал прокуратуре проверить районный телефон, с которого звонили Ягоде. Не задерживать говорившего и не обрывать линию. Пусть следующий звонок подтвердит, кого аппарат считает хозяином после провала.
Молотов приехал до рассвета. Он принёс чистый лист для проекта решения и спросил, собираюсь ли я обвинить Ягоду в покушении. Я ответил, что пока не знаю, отдавал ли он приказ. Но уже знаю: настоящие сотрудники стреляли его именем, а он не смог их остановить.
— Для следствия этого мало, — заметил Молотов. — Для должности достаточно, — сказал я. — Если приказ его, разберётся прокуратура. Если не его, он потерял ведомство. В обоих случаях оставлять ему удостоверение нельзя.
Молотов сел только после моего жеста. Он предложил сначала заслушать Ягоду на Политбюро, чтобы решение не выглядело личной расправой после ранения Тухачевского. Я согласился, но заседание должно было обсуждать не виновность, а способность наркома управлять НКВД.
Мы составили порядок из трёх пунктов. Первый — охрана поезда и жизнь задержанного. Второй — временная передача архивов и связи под перекрёстный контроль. Третий — вопрос о Ягоде. Фамилии нового наркома в проекте не было.
Ежов всё ещё ждал в соседней комнате. Я не звал его к столу. Слишком понятная вакансия притягивает человека сильнее любого приказа. Прежде чем убрать Ягоду, требовалось сделать так, чтобы его кресло не досталось первому, кто успел сесть.
* * *
К семи утра военный прокурор передал первый протокол с поезда. Лыткин назвал себя сотрудником железнодорожной охраны и отказался отвечать без представителя НКВД. Под письменным распоряжением о смене стояла подпись заместителя начальника управления, исчезнувшего из Москвы.
При Лыткине нашли настоящее удостоверение, запасную фотографию, ключ от служебных вагонов и лист с номерами двух контрольных маршрутов. Третьего маршрута на листе не было. Его вписали карандашом позже, другой рукой, уже после отправления состава.
У Белова из внутреннего кармана достали приказ задержать Тухачевского «для доставки к особому следователю». Фамилии следователя не было. Подпись Ягоды отсутствовала, но номер документа относился к серии внутреннего секретариата наркома.
Я запретил присылать оригиналы в Москву. Их запечатали в вагоне в присутствии военного прокурора, Климова и начальника поезда. Копии отправлялись двумя разными каналами, каждая с отдельной отметкой на полях.
Если один пакет исчезнет или изменится, второй покажет место подмены. После Зотова я больше не собирался складывать доказательства в одну папку и отдавать её учреждению, фамилия которого стояла на подозрительном приказе.
Военный врач сообщил, что Тухачевский может ехать дальше после суток наблюдения. Михаил Николаевич отказался возвращаться в Москву и потребовал продолжить командировку. Просьбы о награждении охраны или публичном сообщении о нападении он не передал.
Вместо этого он потребовал сохранить раненого Лыткина. Формулировка в телеграмме была его: «Мёртвые удостоверения не подписывают». Ворошилов прочёл строку, хмыкнул и впервые за ночь попросил чай.
Я велел ответить: поезд останется на военной ветке до смены локомотива и осмотра сцепок, затем продолжит путь под гарнизонной охраной. Тухачевский сохранял полномочия. Климов получал право отвергать любой приказ, не подтверждённый военным прокурором лично.
К восьми часам управление Ягоды прислало официальный доклад. В нём троих сотрудников объявляли самовольно покинувшими службу, нападение связывали с попыткой иностранной разведки сорвать дальневосточную проверку, а живого Лыткина требовали доставить в Москву.
В докладе не было ни слова о том, кто выдал удостоверения, заверил телеграмму и передал старый допуск. Зато точно указывалась станция, которую я сообщил только военному прокурору. Ложный узел, названный Ягоде, в бумаге даже не упоминался.
Я положил рядом две телеграммы. Прямой подписи наркома по-прежнему не было. Зато его аппарат знал настоящую станцию, ранение и состояние задержанного раньше официального канала. Он либо управлял операцией, либо управлялся людьми, которые использовали его кабинет как вывеску.
Поскрёбышев сообщил, что Ягода уже едет в Кремль. Я спросил, получил ли он разрешение покинуть здание. Разрешения не запрашивали. Нарком, который требовал от страны подчинения каждому пропуску, не выполнил первое распоряжение, адресованное лично ему.
Через несколько минут Ягода появился за дверью приёмной. Поскрёбышев снял у него портфель и впервые попросил оставить служебное оружие у дежурного. Генрих Григорьевич посмотрел на кобуру, потом на закрытую дверь моего кабинета. Вчера он входил с пистолетом почти куда угодно в стране. Сегодня его впервые остановили до порога.
Нарком подчинился не сразу. Но пистолет отдал.