Страница 54 из 153
Глава 14. Сдайте удостоверение
Ягода ждал в приёмной минут десять. Раньше Поскрёбышев открывал ему дверь сразу, даже если в кабинете находился нарком или член Политбюро. Теперь Генрих Григорьевич сидел напротив дежурного и видел свой портфель на чужом столе.
Служебный пистолет лежал рядом с портфелем, затвором к стене. Ягода дважды посмотрел на него, но не потребовал вернуть. Из собственного кабинета он уехал без разрешения, зато в Кремле впервые подчинился правилу, которого ещё вчера для него не существовало.
Я велел впустить его одного. Поскрёбышев остался возле двери с блокнотом, Молотов сел справа от стола, Ворошилов занял место у карты. Ягода остановился перед нами и не спросил разрешения сесть. Предлагать ему стул я тоже не стал.
— Докладывайте, Генрих Григорьевич. Не о происках разведки, а о ваших людях, документах и приказах, — сказал я. Ягода открыл папку, которую принёс секретарь, и сразу заметил, что портфель в кабинет не вернули.
Он сообщил, что Лыткин, Гусев и Белов действительно числились в железнодорожной охране. Командировка была оформлена заместителем начальника управления. Основание оказалось подложным, номер телеграммы взяли из действующего журнала, старый допуск получили неизвестным путём.
— Неизвестным кому? — спросил я. Ягода ответил, что расследование только началось. Я напомнил: один из исполнителей находился в распоряжении военного прокурора, журнал изъят, кладовщик задержан. НКВД требовалось расследовать не неизвестное, а собственное управление.
Нарком перевернул страницу. По его версии, иностранный центр использовал сотрудников, заранее завербованных внутри охраны. Целью было похищение документов и устранение Тухачевского, чтобы вызвать конфликт между армией и органами безопасности.
— Удобный иностранный центр, — сказал я. — Выдал советские удостоверения, заверил приказ советской печатью, открыл советский семафор и первым сообщил вам, куда ранен Тухачевский. Осталось установить, в какой стране находится ваш секретариат.
Ягода не ответил на насмешку. Он попросил передать Лыткина следователям НКВД и разрешить обыск в военной прокуратуре, где могли находиться копии документов. Ворошилов отступил от карты и спросил, собирается ли нарком арестовать прокурора за то, что поезд не отдал раненого.
— Я собираюсь вернуть государственные документы в ведение государства, — произнёс Ягода. Я спросил, когда его ведомство перестало быть частью государства и стало единственным местом, где бумага считается настоящей.
Молотов положил перед наркомом две телеграммы. В первой управлению НКВД сообщили ложную станцию. Во второй, составленной самим НКВД, точно назывались настоящая станция, ранение Тухачевского и состояние Лыткина.
— Кто передал сведения? — спросил Молотов. Ягода назвал районного начальника. Ворошилов напомнил, что начальника к составу не допустили. Тогда Ягода сослался на разговор с дежурным по станции, слышавшим выстрелы и видевшим военного врача.
— Врач вошёл в поезд за закрытыми дверями, — сказал я. — Место ранения знал только он, Климов, Тухачевский и люди в вагонах. Ваш источник находился либо среди нападавших, либо среди тех, кто их ждал.
Ягода попросил показать протокол допроса Лыткина. Я отказался. Нарком не имел права читать показание человека, которого его же сотрудники пытались забрать до прибытия прокурора. Сначала следовало установить, почему они знали о задержанном.
— Товарищ Сталин, вы строите обвинение на том, что органы действовали быстро, — сказал Ягода. — Если бы мы опоздали, меня обвинили бы в бездействии. Теперь меня обвиняют в осведомлённости.
— Вас пока спрашивают об управлении. Быстрота не объясняет, почему подчинённые узнают секретные сведения через канал, которого нет в ваших журналах. Назовите человека, который доложил о плече Тухачевского.
Ягода назвал фамилию сотрудника районного отдела. Поскрёбышев записал её и вышел к телефону. Через несколько минут он вернулся: такой сотрудник действительно существовал, но со вчерашнего вечера находился в Москве и дежурил возле кабинета наркома.
Генрих Григорьевич впервые посмотрел не на меня, а на дверь. Он понял, что фамилию проверили раньше, чем успел придумать второй ответ. Но поправлять показание не стал. Он закрыл папку и положил обе ладони на обложку.
— Значит, меня ввели в заблуждение в собственном секретариате. Я немедленно отстраню виновных. Разрешите вернуться и провести задержания, пока люди не ушли.
Я спросил, кого именно он собирается задержать. Ягода перечислил заместителя начальника железнодорожной охраны, двух сотрудников секретариата и дежурного связи. Первого уже искали, второй сообщил ему ложную фамилию, остальные готовили утренний доклад.
Он хотел вернуться в здание с правом арестовать тех, кто мог объяснить, как работал его канал. После Зотова я уже видел, что происходит со свидетелем, оставленным в распоряжении людей, чьи подписи он должен проверить.
— Вы никого не задержите, — сказал я. — До решения Политбюро связь вашего секретариата работает под записью, архивы принимаются комиссией, распоряжения об арестах без подписи прокурора не исполняются.
Ягода спросил, на каком основании ограничены полномочия союзного наркома. Я ответил: на основании ночного нападения его сотрудников на специальный поезд. Если этого мало, основанием станет его собственный доклад об утрате контроля.
— Контроль не утрачен. Я установил исполнителей и могу представить полную картину в течение суток. Ворошилов усмехнулся и указал на телеграмму: фамилии исполнителей ему принесли военные раньше, чем НКВД признало, что они вообще состояли на службе.
Ягода повернулся к Молотову. Он напомнил, что НКВД отвечает не только за государственную безопасность, но и за границы, лагеря, милицию, пожарную охрану. Остановить управление одним решением означало оставить страну без нескольких систем сразу.
— Никто не останавливает управление, — ответил Молотов. — Обсуждается, можете ли вы продолжать им руководить. Он говорил ровно и не отвёл глаз, хотя ещё час назад предлагал оставить Ягоде несколько часов видимой власти.
Ягода снова обратился ко мне. Прямой подписи под приказом о задержании Тухачевского не было. Он не санкционировал применение оружия, не знал о включении троих в охрану и готов отвечать за каждого, кто использовал его имя.