Страница 34 из 153
Глава 9. Очная ставка
Курбатов заговорил в июне.
До этого три недели требовал представителя Наркомата внешней торговли, называл арест ведомственной ошибкой и подписывал протоколы фамилией Мельников. Военный прокурор каждый раз зачёркивал её и ставил рядом настоящую.
На четвёртом допросе Курбатов признал, что передал Особому отделу немецкое письмо. Составлять его не признавал. Папку со станочными контрактами объяснял командировкой, билет до Рязани — поездкой к больной тётке, револьвер — служебной необходимостью.
Тётку нашли на Ваганьковском кладбище. Она умерла в двадцать девятом году.
Поскрёбышев положил справку поверх протокола.
— Курбатов просит очную ставку с Тухачевским.
— Зачем?
— Говорит, что при нём заместитель наркома обсуждал смену руководства Красной армии.
— При переводчике?
— На приёме технической делегации. Курбатов обслуживал стол и переводил разговоры с германскими специалистами. После их ухода в комнате остались наши командиры.
— Когда?
— В ноябре тридцать третьего.
— Письмо появилось через год.
— Он утверждает, что запомнил.
Я перевернул страницу. Курбатов привёл две фразы почти дословно. Тухачевский будто бы сказал, что Ворошилов умеет командовать конницей гражданской войны, но будущую войну ему доверять нельзя. Вторую фразу Курбатов передал короче: «Армии потребуется другое руководство».
В моей памяти другое руководство пришло слишком поздно. К этому времени Тухачевский уже лежал в земле, а Ворошилов принимал парады и подписывал приказы, которых части не успевали выполнить.
— Кто ещё был в комнате?
— Курбатов назвал двух командиров. Оба подтверждают, что встречались с Тухачевским. Разговор не подтверждают.
— Руднев?
— Считает показание пригодным для разработки.
— Ягода?
— Просит передать Курбатова Особому отделу и разрешить обыски у названных командиров.
Поскрёбышев положил рядом чистый бланк ордера. Фамилию Тухачевского напечатали заранее. В строке обвинения оставили два слова: «военный заговор».
— Кто принёс?
— Секретарь Гая. Сказал, что Генрих Григорьевич подпишет после вас.
— Верните.
— Сейчас?
— После проверки. Неподписанным.
Я назначил её на следующий день. Вызвал Тухачевского без объяснения причины. Военному прокурору приказал привезти Курбатова и подлинники изъятых бумаг. От завода потребовал Сомова: его пальцы уже срослись, но правую руку врач велел не нагружать. Руднева вызвал отдельно от Ягоды.
Генриха Григорьевича не позвали.
Он приехал сам.
В приёмной Ягода застал Тухачевского и Сомова. Заместитель наркома сидел у окна. Инженер стоял возле стены, держа кепку в перевязанной правой руке. Повязка закрывала два пальца и ладонь. Когда Ягода вошёл, Сомов переложил кепку в левую.
Поскрёбышев доложил мне по внутреннему телефону.
— Ввести Ягоду одного.
Генрих Григорьевич вошёл с портфелем. Перед столом остановился.
— Мне сообщили, что проводится проверка материала Особого отдела.
— Кто сообщил?
— Сотрудник, отвечающий за Курбатова.
— Он отвечает перед военным прокурором.
— Временно. Курбатов работал с нашими органами и передавал сведения Иностранному отделу.
— Под каким именем?
— Использовал несколько.
— Мельников входит?
Ягода расстегнул портфель, но не открыл.
— Это установит следствие.
— Уже установило.
Он застегнул портфель.
— Разрешите присутствовать.
— Нет.
— Материал касается высшего командования.
— Поэтому вас не будет.
Ягода остался перед столом.
— Если Курбатов даст новые показания без сотрудника Особого отдела, их придётся проверять повторно.
— Проверите.
— Товарищ Сталин, речь может идти не только о письме.
— Знаю.
— Тогда хотя бы Руднев должен присутствовать от нашего аппарата.
— Он будет.
Ремешок портфеля скрипнул под пальцами Ягоды.
— Руднев не уполномочен представлять руководство НКВД.
— Сегодня представляет документы.
Я нажал кнопку. Поскрёбышев открыл дверь.
Ягода взял портфель под мышку.
— Когда ждать решения?
— Когда оно понадобится вам, узнаете.
Он вышел.
Через закрытую дверь не было слышно ни одного голоса. Поскрёбышев вернулся через минуту.
— Уехал.
— Куда позвонил из приёмной?
— Не звонил.
— Значит, позвонит из машины. Соединения записать.
— Сделано.
* * *
Стол освободили от всего лишнего. Остались немецкое письмо, декабрьские расчёты ремонтных мастерских, папка станочных контрактов и два временных пропуска с номером 74318.
Военный прокурор сел слева. Руднев занял место у стены. Курбатова ввели двое конвойных и поставили напротив стола. Он был в том же сером костюме, в котором собирался уехать. Шнурки из ботинок вынули. Брюки держались на одной внутренней пуговице.
Тухачевский вошёл после него. Поздоровался и остановился на свободной стороне стола. На Курбатова посмотрел один раз.
— Садитесь, — сказал я.
Он сел. Сомов дождался моего жеста и опустился рядом с прокурором. Правую руку положил на колено.
— Знаете этого человека? — спросил я Тухачевского.
— Не помню.
— Я переводил германскую делегацию, — сказал Курбатов. — Ноябрь тридцать третьего, приём в техническом управлении.
Тухачевский повернулся к нему.
— Переводчиков было трое.
— После ужина остался я.
— Возможно.
— Вы говорили со мной отдельно.
— О чём?
Курбатов посмотрел на прокурора.
— О передаче справки по организации ремонтных частей.
— В тридцать третьем году?
— Первых материалов.
Тухачевский положил ладони на колени.
— Первые расчёты по корпусным мастерским составлялись в декабре тридцать четвёртого. За год до этого не было ни документа, ни утверждённой структуры корпуса, о которой вы говорите.
Курбатов поправил ворот рубашки.
— Вы обсуждали сам принцип.
— Сам принцип обсуждался открыто. В академии, в управлении механизации, на совещаниях Наркомата. Для этого не требовался немецкий переводчик.
Я указал на письмо.
— Это получили от Курбатова?
Руднев подошёл к столу.