Страница 3 из 153
Зубов молчал.
Я передал блокнот военному прокурору.
— Опечатать. Зубов остаётся в зале. После заседания напишет задание дословно: кто дал, где, при ком. Черновики тоже сдаст.
Ягода поднялся.
— Товарищ Сталин, записи Особого отдела являются материалом НКВД.
— Поэтому ваш сотрудник получит их обратно после проверки прокурора.
— В них могут быть сведения, не предназначенные для военной прокуратуры.
— Он писал в моём присутствии на Военном совете. Какие сведения здесь от меня закрыты?
Ягода опустил подбородок.
— Никакие.
— Садитесь.
Он сел. Зубов остался стоять, пока Ворошилов не указал ему на прежнее место.
Заседание продолжили. Больше никто не улыбался.
Из зала я вернулся в кабинет. Тухачевский уже ждал в приёмной. Папку с расчётами дежурный секретарь принял у него для регистрации. Рядом стоял сотрудник охраны, прикомандированный от НКВД. Он проверил завязки, пролистал крайние страницы и вернул папку секретарю.
Тухачевский наблюдал за ними, не снимая перчаток.
— В кабинет с папкой, — сказал я.
Поскрёбышев забрал расчёты сам. Тухачевский вошёл следом и остановился у стола.
Я не предложил ему сесть. Он не попросил.
На стол легли два текста. Первый с его правкой карандашом и отметкой о приёме в секретариате Наркомата. Второй — розданный утром.
— Вчера вы знали о замене? — спросил я.
— Увидел сокращённый раздел перед отправкой вам. Политического абзаца там ещё не было.
— Кому сообщили?
— Оставил письмо Ворошилову. Пакет отправил вам.
— Почему не пошли к нему сами?
— Его не было в наркомате.
— А утром?
— Утром доклад уже лежал на столах. Если бы я начал бегать по кабинетам, заседание прошло бы без меня.
Левая перчатка в его руке была вывернута большим пальцем наружу. Он дважды пытался расправить её и бросил.
— Чего вы хотите?
— Проверки в войсках. Если расчёты не сходятся, меня снимают с должности. Открыто, за провал работы. Если сходятся, аппарат Наркомата перестаёт превращать технический спор в проверку благонадёжности.
— Вы пришли устанавливать порядок в моём аппарате?
Тухачевский поднял глаза.
— Я пришёл узнать, дадут ли мне работать.
— Я уже дал вам проверку.
— Без состава и даты.
— Этого мало?
Он посмотрел на дверь. Поскрёбышев стоял возле неё с блокнотом.
— Этого можно не выполнить.
Я придвинул к себе его расчёты.
— Тогда будете отвечать не перед Ворошиловым.
Тухачевский перестал мять перчатку.
— Я понял.
— Нет. Пока только услышали.
Он положил перчатки на край стола.
— Что вы потребуете взамен?
— Фамилии людей, которым доверяете расчёты.
Тухачевский не ответил.
— Инженеры, связисты, механики, командиры. Те, кого вы возьмёте на проверку.
— На расчётах стоят подписи исполнителей.
— Я спрашиваю не исполнителей.
— Тогда вы просите круг моих людей.
— Называйте как хотите.
Он забрал перчатки и аккуратно сложил одну на другую.
— Отдельного списка не будет.
Поскрёбышев поднял голову от блокнота.
— Повторите, — сказал я.
— Я не дам бумагу, которую завтра назовут перечнем сторонников Тухачевского. Авторы разделов распишутся под своей работой. На полигон поедут те, чьи расчёты проверяют. Каждая фамилия будет привязана к делу, которое человек сделал.
— А люди без подписи?
— Их расчёты исключим.
— Половина сводных таблиц подготовлена секретариатом.
— Переподпишем.
— Сколько нужно?
— Два дня.
— Получите два дня.
Он моргнул.
— Отдельных совещаний по составу комиссии не проводить. Назначения согласовывать с Ворошиловым. Любая фамилия без работы под ней вылетает из списка. Если узнаю, что собирали людей в обход, проверка закончится раньше, чем вы доедете до полигона.
— А если Ворошилов вычеркнет тех, кто ему не нравится?
— Принесёте мне их расчёты и его отказ.
— Он не даст письменного отказа.
— Тогда вы плохо знаете Климента Ефремовича. Он любит подписывать то, за что готов отвечать.
Тухачевский позволил себе сесть только после того, как я показал на стул.
Мы открыли таблицы. Он начал с тягачей, потом перешёл к связи и ремонтным мастерским. Ворошилов, вызванный из Наркомата, вскоре вошёл. Сел справа, просмотрел первые два листа и сразу сократил число машин.
— На эту красоту у корпуса горючего нет.
— По ведомости есть, — сказал Тухачевский.
— По ведомости у вас и радиостанции разговаривают.
— Поэтому проверяем склад.
— Проверите. Но бензин из соседней части не повезём.
Они спорили о машинах, а не о верности друг другу. Ворошилов нашёл ещё одну фамилию уже снятого командира. Тухачевский вычеркнул. На третьей таблице сам обнаружил двойной учёт двух мастерских и позвал Поскрёбышева.
— Эту страницу из решения убрать. До проверки цифр.
Ворошилов посмотрел на него поверх листа.
— А утром вы ею размахивали.
— Утром я не видел двойного счёта.
— Хорошо, что увидели здесь.
Тухачевский промолчал.
Проверку оставили на штатной технике. Две резервные радиостанции разрешили держать в вагоне комиссии и выдать только после того, как отказ штатных будет записан при свидетелях. Склад вскрывали вместе с начальником снабжения корпуса. Маршрут до выезда знали четверо.
Поскрёбышев собрал расчёты и начал сверять листы с описью, сделанной в приёмной.
— Страница без номера.
Ворошилов перестал застёгивать папку. Тухачевский встал.
Между расходом горючего и приложением по ремонту лежал тонкий серый лист. Бумага отличалась от расчётов. Наверху стоял гриф Особого отдела:
«Учётное дело. Группа технического курса».
Ниже шли основания для разработки: закрытые расчёты, подбор командиров для опытных соединений, неформальные совещания, критика руководства Наркомата обороны. Напротив слова «руководитель» оставили пустую строку.
В правом углу стоял номер. Следующий после тех, что были на двух чужих страницах.
— Этого у меня не было, — сказал Тухачевский.
— Папка после заседания была у вас?
— До приёмной.
Поскрёбышев посмотрел опись.
— При регистрации листов было на один меньше.
— Кто считал?
Он назвал секретаря.
— Кто ещё касался папки?
— Сотрудник охраны Маслов.
Ворошилов взял серый лист за угол.