Страница 2 из 153
— Старший механик отказался подписывать объяснение.
— Почему?
— Написал: «Хоть расстреляйте, а эта сука без масла не заведётся».
Кто-то шумно втянул воздух. Ворошилов протянул руку.
— Дайте акт.
Он прочитал, задержался на подписи.
— Механика не расстреляли?
— Пока нет.
— Тогда пусть покажет, куда делось масло.
— Это я и предлагаю. Проверять машину, склад и ведомость вместе. Сейчас каждый отвечает за свою бумагу. В итоге виноват двигатель.
Ворошилов вернул акт.
— Для такой проверки нужны люди, горючее и исправные машины. Вы опять хотите собрать всё лучшее в одном корпусе, а потом показать, как хорошо оно ездит.
— Возьмём тот корпус, который вы назовёте.
— И привезёте туда своих специалистов.
— Привезите своих. На холоде тягач не знает, чей механик стоит рядом.
Тухачевский не сбился ни на одной цифре. Ворошилов не повышал голоса. Начальник снабжения открыл папку, закрыл и через минуту открыл снова. Не заговорил.
Ягода сидел справа. Перед ним лежал чистый лист. Зубов у стены продолжал писать.
Тухачевский дошёл до раздела о развёртывании механизированных соединений. Развязал папку, перелистнул страницу и остановился.
Ворошилов поднял глаза.
— Продолжайте.
Тухачевский отделил один лист от остальных.
— Разрешите доложить по моему экземпляру.
— У членов совета такой же текст?
— Нет.
В зале зашуршали страницы. Командующий на дальнем конце стола нашёл нужное место и сразу положил ладонь сверху.
— Что именно не совпадает? — спросил я.
Тухачевский прочитал начало напечатанного абзаца:
— «Ускоренное техническое переустройство армии требует предварительного выявления командиров, чья политическая устойчивость позволяет доверить им новые средства вооружения…»
Он положил лист на стол.
— Этого я не писал.
Ворошилов потянулся за своим экземпляром.
— Тезисы прошли через аппарат Наркомата.
— Мои прошли. Эти я увидел сейчас.
— Вы обвиняете мой секретариат?
— Я сообщаю, что под моей фамилией напечатан чужой текст.
Ворошилов перевёл взгляд на начальника секретариата. Тот уже держал перед собой обе руки, сцепив пальцы.
— Товарищ Сталин, — сказал он, — экземпляры поступили из машбюро утром. Оснований задерживать раздачу не было.
— Кто принёс оригинал в машбюро?
— Посыльный аппарата.
— Фамилия.
Он назвал.
Поскрёбышев записал.
— Кто принял?
Вторая фамилия.
— Кто правил?
Начальник секретариата посмотрел на Ворошилова.
— Установим.
— Я спросил фамилию.
Он облизнул губы. В зале стало слышно, как скребёт перо протоколиста.
— На листе нет визы редактора.
Я протянул руку. Тухачевский подошёл и подал страницу. Он держал её за самый край.
В правом углу стоял тот же ряд цифр. Последняя отличалась от номера вечернего листа.
Через два с половиной года под фамилией Тухачевского будет уже не чужой абзац, а приговор. Дату я помнил. Кто сейчас печатал первые страницы, я не знал.
Я передал страницу Поскрёбышеву.
— Из всех экземпляров изъять. Подлинный раздел размножить после заседания. Обе версии приложить к протоколу.
Начальник секретариата выдохнул через нос.
— А посыльный, машинистка и дежурный?
— Останутся на рабочих местах. Телефоны отключить. Каждый напишет, от кого получил лист и кому передал. Если начнёте подсказывать друг другу, писать будете уже в другом здании.
Никто не переспросил, в каком.
Я посмотрел на Тухачевского.
— Продолжайте по своему экземпляру.
Он собрал страницы. Палец один раз не попал под завязку. Со второй попытки он затянул узел и вернулся к карте.
После этого командующие спрашивали о горючем, ремонте и тягачах. Перед первым словом каждый смотрел на меня или на Ворошилова. Зубов записывал тех, кто предлагал войти в комиссию. Потом стал отмечать тех, кто больше не поднимал головы.
Тухачевский предложил без предупреждения проверить один механизированный корпус. Не парадный выход, а обычный подъём: открыть парк, запустить всё, что числится исправным, выдать горючее, развернуть связь и через два часа лишить штаб управления.
— Людей угробите, — сказал командующий округом.
— На войне противник не спросит, удобно ли штабу.
— На войне у вас и горючее само появится.
— Поэтому склад проверят раньше колонны.
Ворошилов постучал ногтем по столу.
— Комиссию назначает Наркомат обороны. Тухачевский даёт вопросы и расчёты. Людей выбираем без его участия.
— Тогда корпус предупредят, — сказал Тухачевский.
— Не предупредят.
— В прошлый раз командир получил маршрут раньше проверяющих.
Ворошилов повернул голову.
— Фамилия?
Тухачевский назвал.
— Снят месяц назад.
Тухачевский вычеркнул ещё одну строку.
— Хорошо.
Он не извинился. Ворошилов не потребовал.
Я утвердил саму проверку. Без состава и даты. Вопросы Тухачевский должен был передать к вечеру, список комиссии готовили Ворошилов, Шапошников и военный прокурор. Особый отдел получал одного человека для режима секретности.
Ягода впервые заговорил:
— Разрешите уточнить полномочия представителя НКВД.
— Карты, переписка, доступ в парк. К оценке командиров он отношения не имеет.
Ягода положил ладонь на чистый лист.
— Если во время проверки обнаружатся связи, выходящие за рамки службы?
— Доложите мне.
— Напрямую?
— Вы знаете другой порядок?
— Нет, товарищ Сталин.
Он убрал лист в папку, хотя на нём не было ни слова.
Я объявил перерыв и велел Зубову подойти.
Он остановился за два шага от стола.
— Блокнот.
Зубов посмотрел на Ягоду. Тот не шевельнулся.
Блокнот лёг передо мной раскрытым. Фамилии, номера частей, короткие пометы: «кивал», «поддержал опытный корпус», «спорил с Ворошиловым», «смеялся после слов о механике», «замолчал после изъятия листа».
— Задание кто дал?
— Товарищ Гай.
— Что приказал записывать?
— Существенные реакции командного состава.
— Смех существенный?
Зубов переставил ноги. Каблук скрипнул по паркету.
— В совокупности с другими данными может иметь значение.
— Какие другие данные по этим людям у вас есть?
— Мне не докладывали.
— Значит, сначала фамилия. Данные потом.